Искусствовед и бывший директор ГМИИ им. Пушкина Елизавета Лихачёва в интервью блогеру П... — 18 июля 2026 г. в 12:09:36.936
Искусствовед и бывший директор ГМИИ им. Пушкина Елизавета Лихачёва в интервью блогеру Павлу Костину высказала мысль, которая многим показалась неожиданной: кокошник в привычном нам виде сложился под влиянием итальянской живописи XV века и оформился как узнаваемый образ уже в эпоху модерна. Высказывание вызвало заметную дискуссию. Основательница музея «Русский кокошник» Владлена Гринблат отметила, что убор в этом качестве известен на Руси уже с конца XVI века. Резко прокомментировала слова Елизаветы Лихачёвой Мария Захарова: "Кто защитит нас, народ от вопиющего невежества, бесноватого профанства, чванливого пафоса буквально насаждаемого повсеместно вещающими шариковыми и покровительствующими им швондерами?" Глава «Федерального проекта по безопасности и борьбе с коррупцией» Виталий Бородин обратился в Генпрокуратуру с просьбой проверить высказывание. Сама Лихачёва пока не стала подробно отвечать на критику, сказав, что находится в отпуске и вернётся к теме позже. Стоит признать: как искусствовед, много лет проработавший с историей костюма и живописи, Лихачёва обращает внимание на реальный и важный процесс — то, как именно в XIX–XX веках складывался узнаваемый, «парадный» образ кокошника, вобравший в себя влияния разных эпох и школ. Это не отменяет более древних корней самого убора, но и не является голословным утверждением — за подобной точкой зрения стоит профессиональный интерес к тому, как формируются национальные символы. Тема действительно сложная и не сводится к простому «да» или «нет». Из истории кокошника Само слово «кокошник» происходит от древнерусского «кокошь» — курица-наседка: гребень убора напоминал петушиный, а закрытая форма символизировала замужнюю женщину — хранительницу дома и рода. Корни традиции уходят в дохристианскую Русь, где женщины носили высокие уборы в форме полумесяца, связанные с культом плодородия. С приходом христианства эта символика не исчезла, а постепенно переосмыслилась. По древнерусскому обычаю замужняя женщина была обязана полностью прятать волосы — считалось, что в них заключена особая сила, а появиться на людях простоволосой значило навлечь беду на весь род (отсюда и выражение «опростоволоситься»). Девушки же носили открытую макушку и косу — поэтому девичий венец и женский кокошник устроены принципиально по-разному. Кокошник не был единой формой — это был целый набор региональных вариантов. Однорогий, с высоким острым гребнем, носили во Владимире, Костроме, Нижнем Новгороде. Двурогая «кика рогатая» была распространена на юге России — и долгое время воспринималась церковью настороженно, как отголосок языческих представлений. В Новгороде, Пскове и Твери был в ходу цилиндрический, «копытообразный» кокошник с плоским верхом. Каркас делали из луба или проклеенного холста, обтягивали бархатом или штофом, украшали жемчугом и золотой нитью. В начале XVIII века Пётр I, вводя европейскую моду при дворе, ограничил ношение русского платья и кокошников среди знати — убор остался в обиходе купечества и крестьянства. Спустя столетие произошёл обратный поворот: императрицы вернули кокошнику статус парадного наряда. Традицию начала Екатерина II, а её продолжил Николай I, который в 1834 году особым указом ввёл при дворе «русское придворное платье» — стилизованный сарафан с кокошником-тиарой, украшенным драгоценными камнями; над такими уборами работали в том числе мастера Фаберже. Так родился ювелирный стиль «тиара-кокошник», отголоски которого можно увидеть в европейских монарших коллекциях и сегодня. После 1917 года кокошник как символ монархии постепенно вышел из повседневного обихода, уступив место платку, но не исчез окончательно — он перешёл на сцену, в кино и в костюмы народных хоров, стал неотъемлемой частью образа Снегурочки. Сегодня к этой форме вновь обращаются дизайнеры — от Ульяны Сергеенко до крупных модных домов, — переосмысляя её как элемент современной моды и напоминание о культурных корнях.