Про «Оперу нищих» Евгения Писарева в Театре Пушкина было сказано много разных слов. Пос...
Про «Оперу нищих» Евгения Писарева в Театре Пушкина было сказано много разных слов. Посмотрев это проще всего было бы сказать «ну наконец-то» — и на этом остановиться… Событие и правда большое: спустя почти век театр вернул на свою сцену «Трёхгрошовую оперу» Брехта и Вайля, которую здесь же в 1930-м открыл советской публике Александр Таиров — тогда она и называлась «Опера нищих». Жест красивый, преемственность подчёркнута, премьеру почтил весь театральный цвет. А теперь то, из-за чего хочется поставить бокал. Евгений Писарев собрал спектакль как витрину: живой оркестр прямо на сцене, спрятанный в арке моста, костюмы прекрасны, ювелирно выстроенные мизансцены, актерский ансамбль слажен, у каждого нищего своё амплуа — кто хромой, кто сгорбленный. Всё это по отдельности работает. Всё это безумно красиво и визуально стоит каждого потраченного рубля за билет. Но спектакль идёт три часа и всё это время зеркало сцены нам что-то показывает… а в душе ничего не задевает. Это тот случай, когда мастерство превращается в стену: ты восхищаешься, но не участвуешь. Режиссер в одном интервью говорил, что под яркой обёрткой прячется мрачный посыл и «нелицеприятная мораль». Веришь же на слово, а в зале эта мрачность почти не читается: Брехт с его злостью и отчуждением подменён гладким мюзиклом. Зонги стали номерами, сатира — обаянием. Кабаре, у которого отняли жало. Самой большой радостью стали Александр Матросов и Александра Урсуляк. Если бы актёрскую игру можно было измерять в вольтах, то у них в «Опере нищих» был бы зашкаливающий показатель. Александр играет так, что даже молчание — это полноценный монолог. В нём и напряжение, и сомнения, и какая-то упрямая сила. Он не тянется за эффектными позами, а берёт глубиной — и от этого его герой кажется настоящим, почти осязаемым. Александра Урсуляк, в свою очередь, будто умеет включать и выключать эмоции по щелчку: то она ироничная и дерзкая, то вдруг такая хрупкая, что хочется её защитить. Они не просто существуют на сцене… они создают пространство, где каждое слово и движение работает на общую историю. После такого хочется не просто похлопать, а подойти и сказать: «Спасибо, именно вы сделали мой вечер!» — и, возможно, ещё пару раз крикнуть «Браво!». Самое спорное — Максим Матвеев в роли Мэкки-ножа. Актёр вернулся на сцену после шестилетней паузы, и это само по себе событие. Но Мэкки-нож — это нож, а не улыбка. Матвеев играет обаятельного обаяшку, которому прощаешь всё заранее, и в этом пропадает главный нерв пьесы. Сделано это было специально, но часть зрителя это остро прочувствовала: в отзывах мелькает «играют все хорошо, но не трогает». Какой итог? Нейтрально-кислый. Спектакль спорный, но не потому, что рискованный, а потому что слишком уж безопасный. Билеты до декабря распроданы, и это, пожалуй, лучший отзыв о нём: публика идёт на праздник, а не на Брехта.