ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА
ОДИНОКАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА Сегодня вспомнила Катерину Матвеевну, нашу учительницу. Статная, строгая, с пучком седых волос. Её побаивались, но уважали. Жила одна в домике с резными наличниками, который утопал в цветах. Детей не было, замуж не вышла. Деревенские бабы шептались: сердце у неё накрахмаленное, холодное. А я-то знаю: самые тихие омуты — самые глубокие. Была у неё тайная, странная любовь — Митька Ромашкин. Первый сорванец на селе: стекло разобьёт, в чужой огород залезет. Отец пил, мать на ферме надрывалась. Вся деревня рукой махнула: «Пропащий». Только Катерина Матвеевна в нём что-то видела. Я сама видела, как она сунет ему в карман пирожок, как оставит после уроков и терпеливо объясняет задачки. А он фыркает, а она тихо: «Сиди, Дмитрий. Без науки ты как дерево без корней». Потом случилась беда. Митька, ему лет четырнадцать, сцепился с сыном председателя, тот разбил голову. Шуму было на всё Заречье. Собрали собрание в школе. Полный зал, все гудят: «Наказать! Исключить!» Мать его плачет, а Митька бледный, губу закусил. И тут встала Катерина Матвеевна. Выходит на середину, тихая, строгая. Говорит своим звенящим голосом: «Я хочу взять Дмитрия на поруки. Виноваты мы все, кто видел, как пропадает душа, и отворачивался. Если он сделает ещё шаг — судите меня вместе с ним». Это был крик души. Люди поверили. Разошлись. С того дня Митька будто подменили. Дрова колол, воду носил, огород полол. Она просто была рядом: чай, суп, разговоры о книгах и звёздах. Лечила его душу. И он оттаял, выучился, уехал в город на инженера. Приезжал редко, но первым делом — к ней. А потом Катерина Матвеевна слегла. Сердце. Я приходила каждый день. Она таяла как свеча. Однажды взяла меня за руку: «Семёновна, открой шкаф, там шкатулка». Я достала старую, обтянутую бархатом. Внутри лежала фотография и гладкий речной камешек. — Это мой брат, Ванечка. Он был таким же… беспутным, светлым. Мать умерла, я ему и за сестру, и за мать. Работала в школе, строгая до ужаса. Думала, порядок — главное. А ему воли хотелось. Я его муштровала, за каждую двойку отчитывала. Он замкнулся. А я, гордая, думала: «Поймёт потом». Не успел. В семнадцать подрался из-за девчонки, упал неловко, ударился о ступеньку. И всё. Несчастный случай. А я знаю, кто виноват. Я. Она посмотрела на меня полными слез глазами. «Если бы я была ему не учительницей, а сестрой… Я сама построила стену. И в тот день умерла вместе с ним. Осталась только оболочка». — А потом в мой класс пришёл этот мальчик, Митька. Тот же взгляд, та же непокорность. Будто Ваня вернулся. Жизнь дала второй шанс. Я поклялась: на этот раз не совершу ошибки. Буду любить не за что-то, а вопреки. Он не родня мне по крови. Он родня по боли. Моё искупление. Она попросила позвонить Мите. Он примчался. Вошёл, опустился на колени у кровати: «Катерина Матвеевна, родная…» А она погладила его по голове: «Хороший ты вырос, Дима…» И умерла у него на руках. Вот и думай потом: можно ли любовью к одному искупить вину перед другим? И спасая чужую душу — спасаем ли свою?