Бывший шахтёр жил один три года, пока не нашёл на дороге щенка и котёнка — 9 марта 2026 г. в 12:58:00.408
Бывший шахтёр жил один три года, пока не нашёл на дороге щенка и котёнка Рудник закрыли три года назад. Товарищи разъехались – кто в город, кто к родне. Я остался. Мне пятьдесят два, дом крепкий, участок небольшой, дров хватает. Зачем куда-то ехать, если всё важное уже позади? Зима в Каменке-Верхней – дело серьёзное. Снег ложится в ноябре и не тает до апреля. Дороги заметает так, что до райцентра не проедешь. Связь пропадает. Остаёшься один на один с печкой и тишиной. Меня это устраивало. Привык. В то утро встал как обычно – в шесть. Растопил печь, поставил чайник. За окном белым-бело, ветер гонит позёмку. Нужно было дров принести из сарая. Накинул телогрейку, вышел. Старая дорога шла вдоль обрыва, петляла серпантином вниз. Раньше по ней автобус ходил, теперь не ходит никто. Опасно. Я шёл к сараю и краем глаза заметил движение. Остановился. Присмотрелся. Из-под сугроба, там, где дорога уходит в поворот, выползли двое. Щенок и котёнок. Рыжий щенок. Белый котёнок шёл рядом, прижимался боком. Они не бежали. Двигались медленно, останавливались, жались друг к другу. Я стоял и смотрел. Ветер трепал им шерсть, они были худые, маленькие. Щенок хромал на переднюю лапу, котёнок совсем крошечный – месяца три, не больше. Откуда взялись – непонятно. В посёлке собак и кошек хватает, но эти явно не местные. Щенок сделал ещё несколько шагов и лёг. Котёнок забрался ему на спину, свернулся клубком. Так и замерли. Я постоял, развернулся, пошёл за дровами. Не моё дело. Зима, всем тяжело. У самого забот хватает. Натаскал дров, растопил печь как следует. Сел за стол, налил чай. В окно видно старую дорогу. Щенок и котёнок всё там же. Допил чай. Встал. Надел телогрейку снова, вышел. Они меня учуяли издалека – щенок поднял голову, котёнок спрыгнул с его спины. Попятились. Я подошёл ближе. Щенок попытался встать. Котёнок шипел, выгнув спину. Маленький, смешной, но пытался защитить. – Тихо, – сказал я. – Тихо. Присел на корточки. Протянул руку. Котёнок шипел громче. Я не торопился. Сидел, ждал. Ветер дул в спину, мороз забирался под телогрейку. Минут через пять котёнок смолк. Я медленно придвинулся. Щенок дёрнулся, но не убежал. Не мог – лапа. Котёнок остался рядом. Я взял щенка на руки. Он весил почти ничего, рёбра прощупывались. Котёнок вцепился мне в рукав, карабкался вверх. Я подцепил его второй рукой. Лёгкий, как пух. Нёс их к дому. Щенок дрожал. Котёнок забился мне под мышку. В дом пускать не стал. Открыл сарай, постелил старую куртку, принёс воды, нашёл консервы – тушёнку. Открыл банку, выложил на крышку. Щенок и котёнок вцепились в еду. Ели жадно, торопливо. Я стоял, смотрел. Котёнок ел, потом отошёл, лёг рядом со щенком. Щенок доедал, лизал крышку. Потом повернулся, ткнулся носом в котёнка. Тот свернулся ему на спине. Закрыл сарай, вернулся в дом. *** На следующее утро пошёл проверить. Открыл сарай – они лежали вместе, на куртке. Щенок поднял голову, котёнок зашипел, но слабо. Я принёс еды, налил воды. Поставил миски, вышел. Через окно видел, как они едят. Медленно, осторожно. Вечером снова зашёл. Щенок попытался встать, когда я вошёл, но лапа подвела. Я присел, протянул руку. Он понюхал, отвернулся. Котёнок сидел в углу, смотрел зелёными глазами. Я сидел на корточках минут десять. Не двигался. Потом встал, вышел. *** На третий день щенок дал себя погладить. Сначала напрягся, потом расслабился. Котёнок подошёл ближе, понюхал мою руку, отпрыгнул. Я осмотрел лапу. Вывих, или ушиб сильный. Само пройдёт, если покой будет. Намазал мазью, которую для суставов держал. Щенок дёрнулся, но терпел. – Рыжик, – сказал я. – Будешь Рыжик. Котёнка посмотрел. Белый, маленький. – Снежка. Котёнок шипнул.