Вчера, когда мы искали с тобой башню в парке Сокольники, башню, замок (!), который я за...
Вчера, когда мы искали с тобой башню в парке Сокольники, башню, замок (!), который я захотела во что бы то ни стало посмотреть, чтобы завершить свою статью о замках в высоком бидермейере, когда мы так долго-долго шли по бесконечной осенней листве, я вспомнила мозаикой все наши шесть лет вместе. В январе 2021-го тебя потянуло ко мне по аватарке в Фейсбуке, я там была в немецком национальном костюме, в этой баварского кроя блузке и шёлковом зелёном фартуке на синей юбке, помню, как ты навестил меня в самый холодный день зимы, в огромной тёплой куртке, в локдауне, в который мы были тогда все замурованы. Ты хотел вручить мне микрофон для записи моих произведений, но забыл его, как и любой повод, который легко забыть. На столе было много еды, но ты почти не ел, мы проговорили часа три. Ты тогда очень понравился моей восьмилетней дочке Анечке. Её отец умер, и ей не хватало рядом мужчины с гитарой, хорошим юмором и теплом к ней. В другой раз ты приехал, чтобы создать мне ютюб-канал, а у меня сломался компьютер. Канал ты мне потом создал, и долго бережно его вёл. Я считала тебя одиноким волком и не знала, что ты не только помолвлен с другой женщиной, но даже вы ждёте регистрации брака, моя знакомая с экстрасенсорикой потом, не зная вас, скажет мне – «он для неё подмастерье, не друг, не жених, не муж», и ведь правда, твоя невеста была скульптор, и вы вместе делали изделия, именно изделия, какие-то подставки для центров йоги в виде раскрытой ладони, ты носил их на обжиг, встречал её с работы, вы вместе ели, о чём-то говорили на ночь. Я тогда ещё не включилась в отношения, и вся эта история, когда ты громко порвал с ней ради ещё не рождённых нас и ушёл в никуда, была для меня фоном. Ты тогда ушёл от неё, всё круша вокруг, в ту пропасть свалился и твой друг, но остались мы. Я включилась в апреле. Было много счастья. Мы много говорили – о нашем детстве, ведь мы жили в одном городе, назовём его К., и даже учились в одной, 20-й школе, но это было в разных городах. Мы говорили о греческом койне в армии Александра Македонского и редких русских наречиях, о Дэйве Мастейне и твоей первой гитаре, которую тебе сделал дедушка из деревяшки, о второй гитаре, которую тебе подарил отец на четырнадцать лет. Ты пёк блины, играя на кухонной лопатке, как на гитаре, мы много гуляли, ты постоянно встречал меня у ворот университета после моих пар, мы ездили в костёл (ты оказался католиком), слушали очень хорошую рок-музыку. Ты записывал аудиокнигу по моей повести «Плавильная лодочка», возился с каждым её оттенком, баюкал и ласкал её. Во мне было достаточно рок-н-ролла, чтобы принять твои травмы – уже в первый год я увидела, что у тебя нет родных, а вернее они есть в отрицательном смысле – эти вечные оскорбления со стороны странной матери, это гробовое молчание несчастной по жизни сестры, пожалуй, ты внешне очень сильно похож на отца, которому мать завидовала, потому что он был очень успешным – главой администрации огромного района. Его элитарность, его стержень в тебе. Когда мать приближалась к тебе, ты сильно болел, в центр внимания становилось твоё лечение. Я никогда не встречала столь ненавидящей сына матери, её вечные вердикты типа «у меня нет сына» пригвоздили бы любого к тому месту, где он это услышал. Я знала плохих детей, которых обожали матери, ненавидящих своих матерей сыночек-корзиночек, но не обратное. Моей тёплой энергии, моего окситоцина хватало на твоё исцеление, ты вновь расцветал. В тебе же, как ни странно, помимо рок-н-ролла, оказалось немало бидермейера, желания быть верным мужем и, по твоим словам, «главарём семьи». Так, как ты встречаешь меня с работы, прослеживая по навигатору мои маршруты и прямо в руки вынимая меня из автобуса на остановке, не встречает никто. Ты начал дарить мне подарки, я очень люблю эти серёжки и кольца, они тёплые даже наощупь. Мы были так сильно похожи внешне, что прохожие спрашивали, мы брат и сестра или муж и жена, у нас даже волосы одного цвета и одной длины, чуть ниже плеч. Как и у Анечки. Мы были неразлучны. М