Каждый год в этот день. Уже 9 лет — 23 июля 2026 г. в 03:55:49.775
Каждый год в этот день. Уже 9 лет Юра Гиренко. Я все-таки напишу. Мы ничего другого не умеем, только складывать слова в предложения. Надо сложить о нем слова. Мне бы сейчас вспомнить о нем что-то по-настоящему значительное. Важное. Про книгу "До и после Путина". Про колонки во "Взгляде". Про его роль в той еще, настоящей, подлинной Московской школе политических исследований. Про пьесы. Он очень ждал первой поставновки своей пьесы. Не сложилось что-то. Про стихи. Про венки сонетов. Кто-нибудь сумеет про это про все написать, ладно? Как в Википедии, на худой конец. А мне в голову лезут неважные вещи. Неважные - но точно описывающие его. Как в каждом городе, где он жил дольше пары дней, он начинал покупать бумажные книги. Составлял себе привычную библиотеку. Десятки книг, которые он не собирался увозить с собой - без которых не мог жить. Сколько таких библиотек по местам его работы осталось в съемных квартирах? В Самаре, Екатеринбурге, Нижнем Тагиле, в Москве? Как он спорил. Обязательно в каком-то моменте спора возникало улыбчивое: "правота - это имманетно присущее мне свойство". Как он пел. На два голоса. Со мной тоже. Как он дружил. Несмотря ни на что, не замечая в друзьях никаких недостоинств. Зная о своих все. Ничего никому никогда не прощая - но всегда оставаясь на стороне своих. Как он умел говорить о важном, неважном, какой он был легкий. В разговоре. В жизни. Как он не мог не курить. Когда он оставался ночевать, спать было невозможно. Он вставал каждый час перекуривать. Шумно. Потом ложился. Шумно. Потом снова вставал. Как он совершенно не умел и считал ненужным заботиться о себе. Не интересовался здоровьем. Отказывался ходить по врачам. Кажется, единственный раз согласился, лет пять назад, обнаружил в себе диабет, почти ничего по этому поводу не предпринял. Он вел очень, очень нездоровый образ жизни. Пил и курил, да. Много. Вкусно. Он делал это так заразительно и легко, как герой Хемингуэя в придуманном Париже. В Париже, кстати, бывал, и в Нью-Йорке и в Лондоне и... И более русского человека я никогда не знал. Как он влюблялся. Любовь в его исполнении всегда была трагедией. Иногда невидимой и почти всегда непонятной для объекта любви. Я был знаком с одной девушкой, которой он подарил гранатовый браслет. Взаправду. Она не читала Куприна... Неважное складывается во что-то... он был подлинным, благородным, цельным, прекрасным человеком. Я думаю, одним из умнейших людей поколения. Я думаю, лучшим из нас. Он был настоящий, правильный белый, если мерить жизнь противостоянием белых и красных. Такой белый, каких не бывало взаправду, а только в легендах. В этом еще можно убедиться, прочитав его заметки - недавние. И одновременно - он был таким человеком, который грезился Стругацким времен их лучших книг. Таким человеком, которых на свете не бывает - а он каким-то немыслимым образом был среди нас. Помесь Вечеровского с Горбовским, только еще человечнее. Метафора, которую он бы не принял, я знаю. О да, он был политтехнолог - за неимением других определений. Политический советник. ("водки, советник?" - благодарю вас, советник!") сколько политиков в России, в провинции и в столице скольким ему обязаны... Все понимал про политику, не испытывал никаких иллюзий. Совсем. Умел найти короткий и жесткий путь к политической победе. Лично для себя не был способен интриговать. Не был способен на малейшее отступление от колекса чести. Наивен не был ни на йоту. Просто был выше подлости. Я не знаю, будут ли читать его книжки потом. Хотелось бы. Я не знаю, кто, кроме нас, лично знавших, станет цитировать его стихи. Я не знаю вообще, как устроена эта память. Я знаю, что в нашем мире образовалась дыра, которую нечем заштопать. В Ростове бы надо потом хоть мемориальную доску. И в Славянске. На его школе. Совсем потом. После войны.