Предположим, какой-то взрослый человек говорит о писателе или политическом деятеле, или...
Предположим, какой-то взрослый человек говорит о писателе или политическом деятеле, или об историческом факте, что тот жил и действовал или случился в прошлом веке. Поскольку это взрослый человек полусотни, к примеру, лет от роду, то "прошлый век" для него, по привычке, девятнадцатый. Чтобы сказать "прошлый век" про век двадцатый, ему нужно сделать дополнительное усилие. Очень специальное усилие. Это вправду сложное переживание, мои маленькие друзья, очень сложное, очень необычное: мы живем в двадцать первом веке. Кто как, а я каждый раз теряюсь... Ну, может быть, не теряюсь, но замираю на краткий миг. Двадцать первый век на дворе. Будущее наступило. Для парня, родившегося в семьдесят третьем году двадцатого века это... Это сложно. Это осознать надо каждый раз заново: книжка "вам жить в двадцать первом веке", которую тебе подарили на пятнадцатилетие, которая полна была благоглупостей, конечно... Так вот, эта книжка больше не может быть актуальной. Ты живешь в этом веке уже двадцать шесть лет. Так вот, - говорю я, - когда мой ровесник хочет сказать о ком-то, что он жил в прошлом веке, а потом, в последний момент, решает назвать этот век по порядковому номеру, он, этот мой ровесник, очень легко может сказать "девятнадцатый век". Для нас с моим ровесником "прошлый век" - это ведь девятнадцатый и есть, мы родились в двадцатом, жили в двадцатом, учились в двадцатом, взрослели, работали. Девяностые, которые сегодня так любят поминать, были в двадцатом веке - но в нашем веке. Не в прошлом. Не до нас. Они случились с нами. И когда о чем-то слышишь или сам говоришь "в прошлом веке"... Очень легко ошибиться, мои юные друзья. Очень. Очень я завидую вашей юности, если вы сами так никогда не ошибаетесь, да.