В деревне её звали Лаской-калекой и считали, что ей повезет, если возьмёт хоть какой му...
В деревне её звали Лаской-калекой и считали, что ей повезет, если возьмёт хоть какой мужик... Роман Зимин вышел из прохлады сеней в полуденный зной, придерживая рукой старую фуражку с выцветшим на солнце околышем. Вид у него был решительный и слегка рассеянный, как у человека, принявшего наконец судьбоносное решение, от которого уже нельзя отступиться. В карманы он засунул руки глубоко, по-хозяйски, и зашагал по пыльной сельской улице, насвистывая что-то бравурное, но фальшивя на высоких нотах. На него из-под лопухов у палисадника лениво глянул рыжий кот, зевнул и снова смежил веки. — Куда это ты намылился, Ромка, с таким видом, будто орден получать? — окликнул его старый Корней, сидевший на завалинке и строгавший какую-то деревянную загогулину. Дед Корней в деревне Заозёрье был фигурой легендарной: всё про всех знал, помнил, кто у кого родился, женился и помер за последние полвека, и мог безошибочно предсказать, у какой хозяйки борщ пересолен, а у какой самогон удался на славу. — Сдаваться, Корней Егорыч, — не сбавляя шагу, но приподняв фуражку в знак приветствия, ответил Роман. — Хватит, отгулял своё. Воевать больше не с кем, да и незачем. Иду в плен сдаваться, на пожизненное содержание. Корней хитро прищурился, отложил ножик и хлопнул себя по карману в поисках кисета, но, вспомнив, что оставил его в доме, досадливо крякнул. — Никак к Лариске свататься? К Серовой? — догадался он, и лицо его, изрезанное морщинами, расплылось в довольной улыбке. — Давно пора, а то девка совсем извелась, тебя дожидаючи. Одни глазищи на лице остались. — К ней, — буркнул Роман, не оборачиваясь. — К кому же ещё. Принимай, мол, героя, забирай со всеми потрохами. Отвоевался. Он и рад был бы доехать до дома Ларисы на мотоцикле, чтобы выглядеть перед ней эдаким лихим кавалером, но его старенький «Иж», верой и правдой служивший ему последние годы, вчера окончательно встал колом. Зажигание барахлило, свечи залило, а толкового механика в Заозёрье днем с огнем не сыщешь. Вот и приходилось месить пыль пешком, отчего вся торжественность момента слегка смазывалась. Лариса будто чувствовала, будто угадала этот момент. Она стояла, опершись плечом о потемневшие, растрескавшиеся от времени доски ворот, скрестив руки на груди. Фигура у нее была статная, хоть и тронула её судьба своей тяжелой рукой. В глазах, светло-карих, глубоких, застыло какое-то тревожное, выжидающее выражение, словно она пыталась заглянуть в самую душу приближающегося Романа. — Вот, — начал он, пытаясь придать голосу небрежную уверенность, но горло предательски перехватило. Он сглотнул, сдвинул фуражку на затылок и развел руками, будто подводя черту под всей своей предыдущей жизнью. — Пришёл, Лариса. Принимай, как говорится, с полной выкладкой. Хватит, набегался по лесам да по окопам. Сдаюсь. Якорь бросаю. Дрогнули ресницы молодой женщины, тень пробежала по её лицу. Смотрит она на Романа, и во взгляде этом — не сиюминутная радость, а целая жизнь, долгая и трудная, как бесконечная череда осенних дождей. Запах антоновских яблок и прелой листвы плыл над заброшенным колхозным садом, укрывая его густым, пряным туманом. Деревенская ребятня, шумная и вездесущая, словно стайка воробьев, облюбовала эти дикие заросли для своих игр. Сад, заложенный еще в тридцатых годах, теперь одичал, но яблоки на старых ранетках родились мелкие, сладкие до терпкости, и были главной ребячьей радостью. Десятилетняя Лара, которую все звали просто Лаской за тихий нрав и ласковую улыбку, ловко забралась на самую верхушку высокой груши. Ветви гнулись, хрустели, но девочка, легкая и гибкая, лишь смеялась, глядя на суетящихся внизу друзей. — Ласка, дурная голова, слезай сейчас же! — кричала её старшая сестра Дарина, погрозив кулачком. — Вот упадешь, я тебя сама выпорю и...