1988 год. Гости кричали «Горько!», жених вытирал жирные пальцы о ее фату, а она смотрел...
1988 год. Гости кричали «Горько!», жених вытирал жирные пальцы о ее фату, а она смотрела в объектив незнакомого паренька. То, что он успел снять через минуту после этого, изменило всю их биографию... СВИДЕТЕЛЬСТВО О РАЗРЫВЕ 1988 год, конец августа. Воздух густой, пыльный, пахнет переспелыми яблоками и бензином от колхозного грузовика. В сельском клубе накрывали столы — человек на сто, не меньше. Гремели кастрюлями, звенели стаканами, тетки в ситцевых платьях носились с тазиками оливье, а посреди этого муравейника сидела Зина и смотрела в одну точку. На ней уже было то самое платье. Из парашютного шелка, кремовое, с рукавами-фонариками. Его шила тетя Нюра из райцентра, которая когда-то работала в ателье и до сих пор хранила довоенные лекала. Платье получилось красивым. Даже очень. И от этого Зине было еще тошнее. Жениха пока не было видно. Георгий Петрович Карасев, для своих просто Жорик, еще накачивался с дружками в гараже у сельсовета. Он вообще любил этот гараж — там стоял отцовский «уазик», лежали какие-то запчасти, воняло соляркой, и никто не мешал Жорику чувствовать себя хозяином жизни. — Зинуль, ты чего такая кислая? — тетя Нюра поправила ей фату, заколола невидимкой выбившуюся прядь. — Свадьба же! Веселиться надо! — Ага, — сказала Зина. И улыбнулась. Если бы тетя Нюра знала, чего ей стоила эта улыбка… Дело было вот в чем. Зине двадцать лет, она учится на третьем курсе сельхозинститута в области, специальность «агрономия». Стипендия копеечная, общежитие обшарпанное, но Зина была счастлива. Честное слово. Она любила эти замученные коридоры с зеленой краской до середины стены, любила читальню с высокими окнами, любила даже практику в колхозе, где надо было вставать в пять утра и месить грязь по колено. Но была одна проблема. Точнее, одна очень большая, неповоротливая и злая проблема по имени Георгий Карасев. Жорик тоже учился в этом институте. Вернее, числился. Экзамены за него сдавали какие-то мутные мужики в телогрейках, которых присылал его отец, председатель того самого колхоза, где Зина проходила практику. Жорик появлялся на лекциях раза три в семестр — весь в импортной джинсе, с плеером «Электроника» в кармане и с уверенностью, что мир лежит у его ног. Он заприметил Зину еще на первом курсе. Сначала просто пялился, потом подкатывал с дурацкими комплиментами, потом начал поджидать у общаги. Зина его вежливо отшивала. Потом уже не очень вежливо. Жорик злился, но не отступал. А потом случилось то, что случилось. Зина даже сейчас, спустя столько месяцев, не могла вспомнить тот вечер без дрожи. Была весна. Апрель. Она возвращалась с библиотеки, уже темнело. Возле общаги стояла компания — Жорик с дружками, все пьяные. Жорик схватил ее за руку, потащил куда-то, что-то орал про то, что «хватит ломаться» и «все равно будешь моя». Она вырвалась. Убежала в общагу. А через три дня ее вызвали в деканат. Там сидел замдекана, сухонький такой мужичок с бегающими глазками, и какая-то женщина из парткома. На столе лежала бумажка. Какой-то донос. Якобы Зина ведет «аморальный образ жизни», встречается с иностранцами (какими иностранцами в их дыре?!), выпивает и вообще позорит звание советской студентки. Это была ложь. Наглая, тупая, сшитая белыми нитками ложь. Но бумажка была на гербовой бумаге. И внизу стояла подпись трех свидетелей. Она потом узнала, что Жорик просто заплатил каким-то бабам из общаги, чтобы они накатали этот бред. Копейки заплатил. Смешные деньги по его меркам. Зине сказали: или отчисление по статье «за аморалку» (и тогда прощай не только институт, но и вообще любое приличное будущее), или… И тут возник Жорик. Красивый, улыбающийся, в отглаженной рубашке. Он пришел в деканат лично и сказал, что готов «взять на себя ответственность» за девушку. Что он, мол, на ней женится, и тогда...