“Фьорд”, Норвегия, Румыния и еще другие страны, 2026 г., реж. Кристиан Мунджиу
“Фьорд”, Норвегия, Румыния и еще другие страны, 2026 г., реж. Кристиан Мунджиу “Золотая пальмовая ветвь”. В норвежской деревне селится семья из Румынии. Точнее, отец румын, мать норвежка, детей пятеро, один из них грудной румын. Семья совсем не беженцы и даже не особенно мигранты. Отца тут же берут сисадмином в местное учреждение, жена-норвежка работает в больнице, детей радушно принимают в школе. Быстро выясняется, что у детей есть небольшие синяки, и тут же начинает работать машина по разрушению семьи — изъятию детей органами опеки. Конфликт минует стадию семейного и тут же становится культурным. Норвежский прокурор так и говорит — вот в вашей традиционной культуре детей бить можно, а по норвежским законам нельзя. При этом, бил ли кто-то детей, так и остается недоказанным. Но христианской традиционной семье после продолжительной судебной драмы, которой посвящена половина фильма, придется покинуть фьорд, который тут выполняет функцию вместилища прогресса, а на самом деле, форпоста высокомерной ксенофобии. Манипулятивная драматургия носит тут характер не дискретный, а тотальный, или как сказали бы иные критики — эксплицитный и облигаторный. Разумеется, зритель будет сочувствовать благополучной семье, у которой просто так изымают пятерых детей. Разумеется, зритель ощущает всю несправедливость обвинений — норвежцы давят на какие-то мнимые культурные различия, но понятно, что исторически румыны большие европейцы чем эти чопорные прогрессисты. Можно сказать, что это кино о разрушении иерархий — государство от безделья рушит первую ступень — семью. А потом жалуется, что падает рождаемость. Так а кому охота рожать, если какие-то тетки из опеки берут на себя функцию не просто тотального контроля, а еще и карательную функцию? Ведь изъятие детей из семьи происходит мгновенно, до суда и всякого разбирательства, то есть наказание носит превентивный и необоснованный характер. Во время судебного заседания хороший румынский режиссер Мунджиу показывает нам воду. Чистая вода постоянно меняется в стаканах, она стоит у каждого присутствующего в прозрачной бутылке, она плещется за окном. Рискну трактовать это как ненавязчивый символ работы бюрократической системы — переливание из пустого в порожнее водянистой юридической субстанции. Ведь мы знаем, что все эти редкие, но концентрированные, избыточно благополучные европейцы, которых наберется миллионов пятьдесят — сказочные бездельники. Пять с половиной миллионов норвежцев сидят на неисчерпаемых объемах природных ресурсов и рассказывают, как у них все правильно устроено в этой микро-стране. Ну, повезло, бывает. Очевидно, это приводит к спорным последствиям — люди натурально не знают, чем себя занять. Ах, эта изматывающая работа в деревенском офисе по четыре часа в день! Давайте-ка проведем судебное заседание по отъему детей у румына! В фильме показано, как это дело втягивает в себя вообще всех жителей деревни, и, видимо, окрестных городов и фьордов. Нечем больше заняться. Смешно звучит — на несчастного румына ополчились, назвав его традиционным в оскорбительном смысле. Поставить бы на место румына сомалийца. Вот приехала в Норвегию сомалийская семья — пятеро детей, три девочки уже прошли процедуру женского обрезания, а двух жен Махмуд забил камнями на заднем дворе. Вот ему на фьорде и объясняйте разницу между традициями и законами. И, в общем, чувствуется, что режиссер, показывая румына, обостряет надуманный конфликт до абсурда. В офисе службы опеки дети и родители встречаются на фоне плаката, рассказывающего о возможностях смены пола у подростков. Написано: det er helt greit å ombestemme seg — вполне нормально изменить свое мнение. И нарисован ребенок, который наполовину мальчик, наполовину девочка. Еще не решил. Видимо, чтобы фильм, все-таки, сохранял какие-то приличия, а не выглядел откровенным издевательством над европейским высокомерием и невежеством, автор включил туда линию лесбийской влюбленности двух школьниц. Простим ему.