Мать-одиночка вырастила шестерых. На юбилей никто не приехал — 20 июня 2026 г. в 04:00:03.371
Мать-одиночка вырастила шестерых. На юбилей никто не приехал Анна Степановна встала затемно. Не потому что не спалось — спалось ей, на удивление, крепко. А потому что дел было много. Впереди — юбилей. Семьдесят лет. Целая жизнь. И она хотела встретить его как положено. Она растопила печь. Поставила тесто — ещё с вечера завела, в большой эмалированной кастрюле. Достала из погреба соленья — огурцы, помидоры, грибочки, рыжики. Картошку начистила — две большие кастрюли. Капусту нашинковала. Холодец ещё позавчера сварила — теперь стоял в сенях, застывший, плотный, с чесночком. Дом наполнился запахами. Тёплыми, родными, праздничными. Анна Степановна работала споро, привычно. Руки помнили всё. Шестерых подняла — тут уж научишься. Шестерых. Одна. Мужа схоронила в сорок три. Вася был хороший, работящий, но сердце — хлоп, и нет мужика. На лесоповале надорвался. Оставил ей дом, хозяйство и шестерых ртов. Младшему, Вовке, было пять. Старшей, Таньке, — пятнадцать. И началась жизнь. Доярка, огород, покос, дрова, скот, школа, проверки, педсоветы, родительские собрания, драки, двойки, болезни, скарлатина у Вовки и у Катьки одновременно, пневмония у Серёжи, перелом у Петьки — с крыши сарая прыгал, голубей гонял. Всё было. Всё прошло. И выросли дети. Не просто выросли — выучились. Она гордилась этим. Каждого вытянула. Каждому дала образование. Танька — медсестра, в Воркуте. Петька — строитель, в Ухте. Серёжа — шофёр, в Сыктывкаре. Лёнька до Москвы добрался — в метро работает, машинистом, шутка ли. Катька — продавец, в райцентре, ближе всех, сто двадцать километров. Вовка — младший, самый любимый, что скрывать, — уехал в Питер, устроился на завод. Все при деле. Все — молодцы. И все обещали приехать. На юбилей. На семьдесят лет. Анна Степановна месяц назад обзвонила всех. Все сказали: «Мама, конечно, приедем». Катька добавила: «Я с детьми приеду. С внуками твоими». Танька пообещала: «Я отпуск специально взяла». Серёжа буркнул: «Да сто процентов, мам. Куда я денусь». Лёнька прислал денег — пять тысяч, на стол. Вовка сказал: «Ма, я на поезде. Билеты уже купил». И она поверила. К десяти утра всё было готово. Стол ломился. Такого стола в этом доме не было с Васькиных поминок. Пироги с капустой, пироги с картошкой, пироги с рыбой. Холодец, заливная рыба, соленья в трёх тарелках, грибы, селёдка под шубой, оливье (внуки любят), котлеты, печенье домашнее, торт — сама испекла, «Наполеон», три коржа. И самогонка — сосед принёс, чистый как слеза. Анна Степановна надела новое платье — синее, в мелкий цветочек, купила ещё летом в райцентре, специально для юбилея. Повязала светлый платок. Подвела губы — чуть-чуть, скромно. Посмотрела в зеркало. Из зеркала смотрела старая женщина. Нет, не старая. Уставшая. Очень уставшая. Морщины у глаз, морщины у губ, седые волосы, выбившиеся из-под платка. Но глаза — живые. Те же, что и в двадцать лет. Серые, с прищуром. Упрямые. — Ничего, — сказала она вслух. — Семьдесят — это ещё не сто. Поживём. И стала ждать. В одиннадцать часов она вышла на крыльцо. Осень стояла тихая. Сентябрь. Золотой. Берёзы у дома уже пожелтели, роняли лист. Дорога — грунтовка — была пуста. Автобус из райцентра приходил в десять двадцать, но автобусом никто из детей не пользовался давно. У всех свои машины. У Катьки — «Солярис». У Серёжи — «Нива». У Петьки — «Газель» рабочая. Доедут. Не впервой. Она постояла, подышала осенним воздухом. Вернулась в дом. Подбросила дров в печь. Чайник поставила. Поправила тарелки. Села на лавку у окна. Сложила руки на коленях. И стала смотреть на дорогу. В полдень никто не приехал. Анна Степановна позвонила Катьке. Та не брала трубку. Позвонила Таньке. Та сбросила — пришло сообщение: «Мама, я на смене. Вечером перезвоню». Позвонила Серёже. — Мам, я в рейсе. В Усинск. Срочный заказ. Ты извини. Может, к вечеру... — Может, к вечеру, — повторила она. Позвонила Петьке.