Я нашла свои банки в канаве за сараем – не заплакала. И вскоре узнала, почему они там — 4 июля 2026 г. в 04:00:02.535
Я нашла свои банки в канаве за сараем – не заплакала. И вскоре узнала, почему они там Когда я нашла свои банки в канаве за сараем, то не заплакала. Заплакала потом, когда узнала, куда «уходили» остальные. Но это случилось позже, а тогда стоял август, жара не отпускала уже неделю, и я крутила банки. Подпол у меня в доме от стены до стены, рядами: огурцы, помидоры, кабачки, грибы маслята. Еще мама учила: укроп зонтиком, хрен корешком, чеснок зубчиками, лист смородины для крепости. С тех пор как Петр ушел, одна этим занимаюсь. Руки давно красные от рассола, на запястье белел старый ожог от кипятка, привычный, как родинка. Соседка Прасковья заглядывала с утра: – Клав, не дашь баночку грибочков? У меня спина не гнется, а так бы сама насолила… Я дала, конечно. Прасковья всегда благодарила и за грибы, и за огурцы, и за помидоры. Одна она из всей деревни Дымково знала, чего стоит каждая банка. Дочка моя Тамара обещала приехать в выходные. Я готовила ей отборное, с самого верхнего ряда, на каждой крышке подписывала фломастером год, что внутри, чтобы не путать. *** Тамара приехала в субботу, ближе к обеду. Вышла из машины в юбке и туфлях на каблучке, сумочку через плечо перекинула и первым делом пошла не ко мне, а к крыльцу, где я расставила банки для просушки. Дочка, кстати, в торговле всю жизнь. Верткая, хваткая, деньги ее любят. – Мам, ну опять? – она поморщилась, будто я не соленья выставила, а что-то нечистое. – Зачем столько-то? У меня от соли давление скачет. Я промолчала. Каждую банку мыла содой, потом ошпаривала и сушила на полотенце. Огурцы собирала рано утром, пока роса не сошла, тогда они хрусткие, крепенькие, один к одному. Укроп резала, чеснок чистила, хрен терла до слез и першения в горле. А потом стояла над тазом, перебирала по одному, укладывала плотно, чтобы рассол доходил до краев. – В магазине нормальные есть, – Тамара разглядывала свои ногти, рыжие волосы на солнце отливали медью. – Маринованные, в красивых банках. Недорого. Зачем ты так заморачиваешься, мам? Она даже не подняла ни одну банку со ступеньки, не посмотрела на свет, как когда-то маленькая крутила в ладошках, разглядывала огурцы сквозь стекло и смеялась: – Мам, а этот на крокодила похож! Теперь она стояла на моем крыльце в своих городских туфлях и говорила мне про магазин. – Тома, так это ж с грядки, – отозвалась я. – Ни уксуса лишнего, ни химии никакой. Прасковья вон просит, Катерина просит... – Ну и отдай Прасковье, – отмахнулась дочь. – Мне не нужно. Я тебе и в прошлый раз говорила – хватит, мам. Мне от тебя ничего не нужно. Вот это «мне от тебя ничего не нужно» прозвучало отдельно от всего остального, будто не дочка это произнесла, а чужая женщина. Мелькнуло: может, и правда зря? Тамара наконец взяла одну банку двумя пальцами, самыми кончиками, наморщив нос. Повертела, поморщилась и поставила обратно. Ногти блестели лаком, а банка стояла мокрая, запотевшая, с прилипшим листком укропа на стекле. Пальцы у меня свело. Я молча спустилась в подпол, набрала как обычно: огурцы, помидоры, кабачковую икру, маслята. Вынесла, уложила в коробку и отнесла к машине. Каждую крышку подписала. – Съешь – хорошо, – проговорила я. – Не съешь – твоя воля. Она хмыкнула и села за руль. Машина тронулась, пыль за ней поднялась столбом и не оседала долго, август, сушь, дорога растрескалась. Я стояла у калитки, смотрела на эту пыль. На душе было тошно, муторно, не от слов даже, а от того, как она ту банку взяла. Двумя пальчиками, кончиками, с брезгливостью. Прасковья через забор крикнула: – Ну чего, увезла? Я кивнула. Увезла…