Это было в доброе не старое время. — 6 сентября 2026 г. в 16:33:59.324
Это было в доброе не старое время. Человек, собираясь прокатиться по Волге, думал в глубине живота своего: — Поедим! В Васильсурске под корму подходила косовая лодка — и начинался торг, другими словами, ругань. — Сам жри! — орал пароходный повар в не совсем чтобы белом колпаке. — Что ты мне маломерок-то суёшь, чёрт, дьявол, лешман? — Иван Федосеевич! — мягко и с укоризной отвечал, стоя на носу, рыбак в красной рубахе, которая надувалась и хлестала на ветру, как парус. — Иван Федосеевич! Напрасно рыбу обижать изволите! Никогда рыба маломерком не была. Двенадцать вершков без четверти стерлядь, а вы в неё таким словом! Грешно вам, Иван Федосеевич! — Двянадцать вяршков! Двянадцать вяршков! — дразнился повар. — Сказано меньше аршина к пароходу не подходи! Станет первый класс двенадцати вершковую стерлядь есть! — Господи! — сокрушённо вздыхал рыбак. — Да что они с аршином, что ли, едят?! — Народ торговый! — резонно отвечал повар. — Глаз намётанный! Его в полвершке не обмишулишь! — И-и, Господи! — снова вздыхал рыбак и сачком доставал со дна лодки из садка на этот раз уж аршинную стерлядь. А у пассажира при этих разговорах разыгрывалась «фантазия в желудке». — Покажи стерлядей! Официант приносил в решете свернувшуюся толстым чёрным кольцом стерлядь и спрашивал с готовностью палача, как будто она в чём была виновата: — Как с ей поступить прикажете? Стерлядь взбрыкивала, извиваясь, летела вверх и вновь падала в решето, на этот раз на спину. Она тяжко и медленно дышала, и при каждом дыхании ходуном ходил её словно глазетовый белый с золотом жирный живот. — Чисто овчинниковской работы! — вздыхал официант. Пароход шёл вниз по реке. Мимо плыли горы, бесконечные луга, дремучие леса, урочища, полные легенд, раскинувшиеся на вёрсты сёла с десятками мельниц, а в пароходной кухне, словно в застенке, жарились, варились, белым ключом кипели, шипели и ворчали в масле аршины и аршины стерлядей. Повар сам приходил в столовую «брать заказы». — Свари-ка мне, братец, пожалуй, ухи! — задумчиво и меланхолически говорил объевшийся пассажир. — Завтрашнего дня первого Спаса! — пробуждал повар благочестивые воспоминания. — По этому случаю кулебячки не разрешите ли? — Сделай и кулебячки! Со стерлядочкой! — С чем же ещё?! — пожимал плечами повар. Кулебяка шла к столу раскрасневшаяся, словно ей стыдно было, что она так жирна. А нижняя, пропитанная жиром, корочка шипела. Словно сердилась: — Этакую жирную особу беспокоят, носят! — Не кулебяка, а змея! — говорил официант, ставя на стол шипящую красавицу. Как перлы, рассыпалась по тарелке визига, серело в ней стерляжье мясо, и всё это было пропитано золотистым растаявшим жиром. Когда же поднимали крышку с миски, там оказывалась не уха, а горячее, расплавленное золото. Ухи не съедалось всей. — Остуди! — говорил пассажир. — Ужотка царский студень будет. Поем на ночь. Повар конфиденциально склонялся к уху: — Рака допустить дозволите? — Допусти! — радостно разрешал пассажир. Рака допускали к стерляди, а он в благодарность окрашивал застывшую в студень уху в нежно-красноватый цвет. А там шли: солянка из стерлядей жидкая, солянка из стерлядей московская на сковородке, стерлядка паровая, блюдо из блюд — стерлядь по-американски. И пассажир сходил, спустя четыре дня, в Царицыне, чтоб целый год не притрагиваться к стерлядям! Влас Дорошевич.