— А что там внутри? — спросил второй негромко.
— А что там внутри? — спросил второй негромко. — Дом, — сказал Семён. — Есть у меня дом. Изба, мать, село, пёс у крыльца. Хорошо. Только дом — это ещё не Отечество.Потому что стены можно сжечь, поле вытоптать, а Россия — она не в брёвнах. Она в том, что вот эту землю, этот язык, эту твою фамилию, данную отцом, и эту маленькую свободу — думать по-своему, жить по-своему — никто тебе дать не может и никто не имеет права отнять. Ни Гитлер, ни вся эта Европа, что легла под него сотней брюхатых спин. Он замолчал, и в коридоре стало слышно, как гудит воздух в печке. — Вот это нам и надо, — сказал он. — Чтобы народ понял цену Отечества. Вы мне про Ленд-лиз, про танки, а у меня, брат лежит под Ельней. Я воюю не за деревню Дубцы, которой уже нет. Я воюю за то, чтобы деревни Дубцы где-нибудь ещё были на этом свете и назывались по-нашему. Веры, что за этим стоит больше, чем дом. Что за этим стоит жизнь — и не только моя и ваша, а всех, кто тут жил до меня и кто будет жить после. За это мы в ответе. Понимаете? Только за Отечество ни один приказ не сработает. Его в человеке надо каждый день заново зажигать — и вы, которые в тылу, должны его зажигать в себе и подавать нам сюда. Потому что мне на передовой его иногда очень не хватает. Там один убитый товарищ — и у человека темнеет в глазах и опускаются руки. И в такую минуту спасает только одно: знать, за что ты воюешь. За то, что никто, никогда, ни из какой Европы, не будет нам говорить, кем нам быть и как нам жить, как мне детей воспитывать. Вот это надо. Вот этим и держимся. Понимаете? Он открыл глаза. — Катюши — это не победа. Катюша — это возможность. А победа — это когда ты знаешь, за что умираешь и за что ты сражаешь. И Семён, уже сбивчиво, тише, потому что рана начала ныть, всё-таки добавил: — И я вам говорю: пока я в этом коридоре объясняю вам, чего ещё надо, — там, на высоте, сидит моя рота. Под огнём врага сидит, каждый день потери и кому-то похоронки, а многим пацанам и тридцати нет, они жить хотят и семьи заводить… Вы думаете, немец на нас напал за нефть, за железо? Он на нас напал за то, чтобы у нас здесь навсегда не было своего. Чтобы мы не были хозяевами своего двора. Чтобы над нашим языком и нашей верой был хозяин. И пока этого не поймёт каждый — от командира до этой девочки, что нам таскает кружку, — вот эта техника и эти катюши будут в его руках просто металлом. Мужик в тулупе тихо охнул. — То есть цену… — Вот, — сказал Семён и впервые на всё время разговора поглядел ему прямо в глаза. — Цену свободы. Не имущества. Слово-то какое — «независимость». У нас его гладко произносят, а оно с изнанки — очень тяжёлое. Независимость — это значит: никто сверху тебе не указывает, кем тебе быть. Никакой вождь чужого народа, никакой их геббельс, никто. Никогда. И когда человек это по-настоящему понял, — он отступать не будет, ему надо дойти до самого конца, потому что это уже лично его касается, про его кровь, про его семью и про их право дышать. Он замолчал, и в коридоре стало слышно, как гудит воздух в печке. — Вот это нам и надо, — сказал Семён. — Чтобы народ понял цену Отечества. А как поймёт, с этого и начнётся победа. Больше никто в этот вечер не спорил, что ещё надо для победы. _______________________________________ Освободители/Фронтовое братство https://t.me/OsvobodZVO