Болванка для кочерги
Болванка для кочерги Гоголь однажды услышал фамилию «Родоканаки» и поморщился: «Этак только обругать человека можно». А ведь в этой фамилии — вся суть: мир тесен, абсурден и страшно литературен. От южноафриканского Соуэто до киевского Подола, от «Ночи демона» до «Люцифера» Кеннета Энгера — история не идет по прямой, она петляет, как пьяница у тревожного балкона. И стоит на этом балу литературы и кино фигура, которую мы незаслуженно забыли, — драматург Иван Кочерга. Он писал на русском до сорока четырех лет, а потом перешел на украинский без потери качества. У него Марко Проклятый — вечный скиталец с мешком отрубленных голов — превращается в большевика-ницшеанца, который чертит советскую звезду на адских вратах. У него слепой золотарь Передерий действует не по зрению, а по чутью, потому что «воевода запретил зажигать огни». Это не просто пьесы — это «симптом и символ», спрессованное время, где Гораций встречается с Ильфом и Петровым, а «Ийе-ийе-ийе» из злачной повести 1926 года звучит как предвестие битломании. «Великая литература всегда палка о двух концах. Важно, за какой взяться». Сегодня мы беремся за раскаленную кочергу — ту самую, что в руке скептика оказывается холодной. Впереди — Кочерга, его предшественники, его призраки и его время, которое, как и наше, было «спрессовано». Читать полностью на ДЗЕН Георгий «Гарик» Осипов (Граф Хортица), специально для проекта @wargonzo