1945 год. Она три года молилась и ждала его с войны, простила измену с подругой и ушла ...
1945 год. Она три года молилась и ждала его с войны, простила измену с подругой и ушла в никуда, позволив назвать себя «бесплодной». Но спустя годы он узнает, что она не только родила троих детей, но и унесла с собой его первенца в тот самый день, когда захлопнула дверь перед его беременной любовницей. Варвара спустилась в подвал, пересчитывая банки с соленьями. Три литровые банки малинового варенья, два бочонка с мочеными яблоками, квашеная капуста в дубовой кадке — все это хозяйство требовало постоянного внимания. Она провела пальцами по крышкам, проверяя герметичность, и удовлетворенно кивнула. — Картошка есть, лук есть, морковь в песке… — шептала она, мысленно составляя меню. — К Фекле надо сходить за свеклой, без нее винегрет не тот получится. При упоминании мужа сердце ее сладко замирало. Дмитрий возвращался завтра. Четыре года разлуки, четыре года ожидания, и вот наконец — живой, невредимый, как шептались соседки, завистливо выдыхая: «Счастливая, целого дождалась». Варвара вышла из подвала, прикрывая глаза от яркого весеннего солнца. Тридцать восьмой год казался теперь далеким-далеким сном. Тогда, восемнадцатилетняя, она шла под венец не по зову сердца, а по родительскому благословению. Семья ее считала, что Дмитрий — партия завидная: при деньгах, с хозяйством крепким, без вредных привычек. Что ей оставалось? Только голову склонить да по господней воле идти. А потом, уже в браке, любовь пришла. Не сразу, не вдруг, а постепенно, как весенний разлив реки — сначала робкими ручейками, потом полноводным потоком, который сносит все преграды. Варвара и не думала, что сможет так сильно привязаться к человеку. Дышать без него не могла — вот как любила. Детей бог не дал. Два года совместной жизни, а живот все плоский, хоть травы пей, хоть к знахаркам ходи. Дмитрий, чей старший брат уже троих ребятишек имел, начал хмуриться, поговаривать, что «бракованную» взял. Варвара молчала, только в подушку по ночам плакала, когда муж, повернувшись к стене, засыпал тяжелым сном. А потом грянул сорок первый. Варвара до сих пор помнила тот день, когда провожала мужа на фронт. Она стояла у калитки, прижимая к груди узелок с сухарями и сменой белья, а слезы текли по щекам, и она не могла их остановить. Дмитрий обнял ее на прощание, крепко, почти до хруста в ребрах, и шепнул на ухо: «Жди». И она ждала. Ждала, когда немцы вошли в село, когда жгли дома и угоняли скот. Ждала, когда родители погибли от рук карателей, заподозривших их в помощи партизанам. Ждала, когда сама ушла в лес, в отряд, и там, среди таких же потерянных и отчаянных, продолжала ждать. Зимой сорок второго село освободили, и Варвара вернулась в опустевший дом. Родительского дома больше не было — сгорел дотла. Жила она в землянке, как и многие тогда, спасаясь от холода и голода. И каждый вечер, засыпая на жесткой лежанке, она шептала: «Господи, только бы вернулся, только бы живой». И вот — вернулся. Вести пришли неожиданно. Староста, запыхавшийся, с красным от мороза лицом, вбежал в избу, куда Варвара пришла за керосином: — Варвара! А Димка-то твой едет! И брат его, Матвей! Завтра на станцию прибывают! Она выронила бутыль, и та разбилась вдребезги, расплескав драгоценную жидкость по земляному полу. Но Варвара ничего не видела. Она выскочила на улицу и побежала домой, не чуя под собой ног и....