За гранью реальности. Мистические истории.Рассказы
Образование · 21 октября 2026 г.
На небесах увидят твоё стремление
На небесах увидят твоё стремление Соседкой по купе оказалась красивая женщина. Знакомясь, назвалась Раисой Сергеевной. «Дородная, – подумал я. – Прямо кустодиевская». В глазах у неё была особенная ласковость, которая стала редкостью у русских женщин. Почему я подумал о женщинах, изображённых на холстах очень русского художника Бориса Кустодиева? Да потому что чай моя собеседница пила по старинке, точно купчиха… Наливала его в блюдечко, медленно отпивала, очень чудно оттопыривая сочные губы, а кусочек сахара надкусывала. Ну где нынче такое увидишь? Поезд во всю прыть устремился из Питера в Москву. Над пригородными посёлками опускался сиреневый весенний вечер. Заканчивался праздничный день Первомая. Она сказала: – А я поеду из Москвы ещё дальше, в Донбасс, на продолжение праздников. На встречу с братьями и сёстрами. Надеюсь, в этот раз увижу всех – тридцать девять человек. – Сколько? – переспросил я и посмотрел на неё вопросительно, подумал, шутит она… – Да-а… нас сорок душ! И всех нас мамочка выходила и подняла. У нас в семье теперь и депутаты, и милиционеры, и даже художница имеется. Маринка – сестра моя, недавно заслуженного деятеля искусств получила. Вот так… Четвёртого, значит, маму поминаем, потом по гостям придётся прошвырнуться, а дальше опять праздник – Девятое Мая, День Победы! Мы все очень стараемся собраться. Скрепляет это нас, подпитывает родство… А как же? Ведь любви и уважению нужны внимание и сердечность. Без этого никакая любовь не будет жить. Усыхает и исчезает она, точно так же, как и всё в этом мире. А не окажись на жизненном пути той миниатюрной и очень живой женщинки, меня бы просто не было… И не пила бы я теперь чай, да и вас бы не видела, – Раиса Сергеевна как-то с горчинкой усмехнулась. – Вот так. Мама моя, физическая, которая дала жизнь, умерла. Я была совсем маленькой. По каким-то причинам, и поныне мне неизвестным, не смогла она эвакуироваться из Ленинграда. А потом это стало уже просто невозможно, так и очутились мы в блокаде. Мамы и не стало. Отец был на фронте. В сорок третьем его убили, в Белоруссии. Ну а я после смерти мамы оказалась в детском доме. Хорошо помню, как нас, совершенно ослабленных и больных детей, эвакуировали из Ленинграда. И «Дорогу жизни» помню… Тёмная ночь, какие-то вспышки, чёрные дыры – трещины, провалы на льду и страх. Леденящий, невыносимо жуткий и не передаваемый никакими словами… Дальше долго-долго ехали в вагоне, а потом привезли нас в какой-то посёлок, который стоял прямо на берегу Волги, неподалёку от Саратова. Нас, детей, не посадили, а положили рядками прямо по берегу, на травку. Встречать пришло всё население посёлка. Раздавали нам кульки с подарками, но мы даже удержать их не могли… такие были ослабленные, уже почти потусторонние… В общем, лежали мы, а люди подходили, смотрели на нас и разбирали. Мне, конечно, тоже хотелось, чтоб взяли, чтобы опять у меня были мама и папа, но увы. Меня так-таки никто и не взял. Шепоток о себе запомнила на всю жизнь: – Ту девочку если взять, то только чтоб похоронить. Увезли меня в больницу. Туда и пришла за мной Оксана Максимовна Жизнева, которая и стала моей второй мамочкой – мамой. Много бессонных ночей провела она у детских постелей. Когда бы я ни открывала глаза – днём и ночью, – я видела перед собой её измученное лицо. Всегда улыбчивое и такое доброе – не забыть. Как она всё успевала делать, только Богу известно. Нас ведь уже тогда было у неё семнадцать. А самой старшей из нас, Ксюхе, оказалось всего десять лет. Она и была первой помощницей маме и нашей воспитательницей. Днём мама готовила, убиралась, справлялась с хозяйством, а когда наступал вечер – носила воду. За водой приходилось ходить километра два. Натаскивала две бочки воды, по десять вёдер в каждую, а ночами стирала…