БАТИСКАFF
БАТИСКАFF В океане темнота не была пустотой. Она щёлкала, гудела и пела на частотах, которых не слышал человек. На большой глубине БАТИСКАFF устанавливал гидрофоны, проверял кабели и записывал голоса существ, никогда не видевших солнца. В его груди работал ламповый звуковой тракт, а пальцы умели настраивать самые тонкие приборы. Однажды ночью он услышал неисправный насос. Тук-тук… пауза… тук. Между ударами щёлкали креветки, далеко перекатывался китовый бас, а вода гудела в трубах. БАТИСКАFF подстроил охлаждение, добавил шум кабеля и записал своё первое произведение. Насос заменили. Запись сохранили. Через несколько лет глубоководную программу закрыли, а БАТИСКАFF отправили в лабораторию Замполита с пометкой: «Подлежит разборке. Архив извлечь». Во время диагностики он услышал тестовый сигнал. Повернул голову-радиоприёмник. Включил зелёные глаза. В груди загорелась лампа, а стрелка глубиномера дрогнула на отметке семьсот сорок метров. Замполит посмотрел на инженеров: — Он что, слушает? БАТИСКАFF поднял палец и нажал клавишу. В лаборатории прозвучал аккорд, похожий на всплывающий свет. Разборку отменили. В акте появилась новая запись: «Исправен. Требуется сцена». Сцену нашли в клубе внутри старой подводной станции. За окнами плавали морские тени, над танцполом поднимались пузырьки, а БАТИСКАFF строго напоминал: — Электрику купать не требуется. Вентиляцию не перекрывать. Поначалу публика относилась к нему настороженно. Он выглядел как исследовательский робот с затонувшего корабля: воронёная сталь, медные кожухи, силовой каркас и прибор на лбу со шкалой от нуля до одиннадцати тысяч. Глубину человеческих чувств он не измерял. Пока обходился тактом. Перед каждым выступлением БАТИСКАFF сначала слушал зал. Смысловой шлюз Замполита переводил пожелания в музыкальные задачи: «Сделай теплее». «Добавь воздуха». «Пусть будет тревожно, но весело». Нейросеть предлагала варианты, а БАТИСКАFF сравнивал их с архивом: китовым басом, щелчками креветок, шумом кабелей и стуком того самого насоса. Потом начинал играть. Лампа в груди добавляла звуку тёплые гармоники. Клавиши отзывались мягким дыханием. Бас проходил сквозь пол, стены и каждого, кто делал вид, что не хочет танцевать. Сам БАТИСКАFF двигался необычно: плавная волна корпуса, резкая остановка, поворот головы, вспышка зелёных глаз — и шаг в сторону. Быстро, точно, почти невесомо, будто он всё ещё танцевал под водой. Однажды у стены стоял мальчик в слишком большой куртке. Он хотел выйти на танцпол, но боялся. БАТИСКАFF заметил. Он рассчитал траекторию, оценил сцепление с полом и намеренно сделал неловкий шаг. Очень неловкий. Зал засмеялся — не над ним, а вместе с ним. Мальчик повторил движение. БАТИСКАFF повторил его ещё хуже. Через несколько секунд танцевал весь клуб. После выступления его спросили: — У тебя есть душа? За стеклом медленно всплывали пузырьки, а в синей темноте проплывала огромная тень. БАТИСКАFF задумался. — Сервисного доступа к этому узлу нет, — ответил он. И включил следующий трек. Когда-то его создали, чтобы слышать там, где темно. Теперь он играл, чтобы в темноте становилось светлее.