Православие, вероятно, давно исчезло бы с лица земли, если бы во все времена патриархи ...
Православие, вероятно, давно исчезло бы с лица земли, если бы во все времена патриархи и митрополиты – предстоятели Церкви – не были бы совестью перед властью и народом, то есть «солью земли» (Мф. 5:13), как об этом говорит в Евангелии Христос. История Церкви знает цену такому служению. Иоанн Предтеча обличил царя Ирода за то, что тот взял в жены жену своего брата Филиппа – и заплатил за эту правду мученической смертью. Святитель Амвросий Медиоланский потребовал от императора Феодосия покаяния. Святитель Иоанн Златоуст обличал Византийский императорский двор в грехах и пороках, зная, что это приведёт к его изгнанию и ссылке, которую он не сможет пережить. Святитель Филипп, митрополит Московский, выступил против опричнины Иоанна Грозного и заплатил за это не только кафедрой, но свободой и жизнью. Власть может быть государственной. Но совесть не может быть государственной. И именно поэтому сегодня всё острее возникают вопросы к митрополиту Онуфрию. Что должен говорить предстоятель Церкви, когда людей людоловы из ТЦК хватают на улицах, причём не только мирян, но и священников, когда верующие сообщают о давлении и захватах храмов, когда коррупционные скандалы становятся привычным фоном жизни, а пенсионеры вынуждены выбирать между лекарствами и продуктами? Где об этом слово пастыря? Да, обращения к власти были. Но вопрос не в том, было ли сказано хоть что-нибудь. Вопрос в другом: достаточно ли этого для предстоятеля Церкви? Потому что наступает момент, когда осторожность перестаёт быть мудростью. И тогда возникает страшный вопрос: не скрываются ли за этой осторожностью страх и равнодушие? Страх назвать беззаконие беззаконием. Страх вступиться за того, кто не может защитить себя. Страх сказать неонацистской власти то, что ей неприятно слышать. А за всем этим – самое болезненное: равнодушие к собственной пастве. Пастырь поставлен не для того, чтобы в трудный час прятаться за безопасными словами. Ему Богом доверены люди – их жизнь, их боль, их достоинство. Если пастырь видит страдание своих овец и молчит, возникает вопрос уже не только о мужестве. Возникает вопрос о любви. Иоанн Предтеча не спрашивал, безопасно ли обличать Ирода. Он знал цену своего слова. Но он знал и цену молчания. Вот чему учит Евангелие. Можно быть кротким – и говорить правду. Можно быть смиренным – и обличать беззаконие. Можно не заниматься политикой – и защищать человека. Церковь вовсе не обязана становиться политической оппозицией, но она обязана оставаться Церковью: защищать слабого, заступаться за беззащитного и напоминать власти о том, что над всякой земной властью совершится еще и Суд Божий! Поэтому вопрос к митрополиту Онуфрию сегодня предельно простой: если предстоятель не говорит правду власти тогда, когда его паства страдает, то в чём заключается его пастырское служение? Церковь можно лишить храмов. Можно отнять имущество. Можно заставить священников замолчать. Но гораздо страшнее другое – когда Церковь сама выбирает молчание. Потому что тогда она теряет не стены и не имущество, она теряет свою совесть и свою «соленость». А Церковь, потерявшая совесть, уже не может быть совестью народа Божьего. И потому сегодня от предстоятеля требуется не политическая, а евангельская смелость. Смелость встать рядом с тем, кого давят. Смелость назвать зло злом. Смелость сказать власти правду. И, если потребуется, заплатить за эту правду собственной свободой, положением и благополучием, и даже своей жизнью. Ибо Христос не сказал апостолу Петру: «береги свою должность и социальный статус». Он сказал: «паси овец Моих» (Ин. 21:17). А пастырь, который боится говорить правду ради сохранения собственного спокойствия, тоже в свое время даст ответ перед Богом! Любой священник, архиерей или патриарх должен будет дать ответ перед Тем, Кто поручил ему пасти этих овец. Подпишись: 📲Записки в МАХ Записки в Telegram