ИСТОРИИ ЖИЗНИ
ИСТОРИИ ЖИЗНИ СОСЕДИ Есть в Заречье такие заборы, что выше домов. И строят их не от воров, а от соседа. Такой забор из шифера, серый, глухой, как стена молчания, разделял дворы Петровича и Саньки Гурова. А когда-то и калитка меж ними была, жены за солью бегали. А потом будто чёрная кошка меж ними пробежала. Двадцать лет прошло. Началось из-за межи – полоски земли в полметра, где Санькин малинник на картофельное поле Петровича напирал. Слово за слово, косой взгляд – и пошло. Сначала кричали через плетень, потом шифером отгородились. Эта война была тихой, как трясина. Двадцать лет не то что не разговаривали – дышали в разные стороны. То Санька сорняков на грядки накидает, то Петрович под яблоню солёной воды выльет. Жёны сперва пытались мирить, а потом сами друг на друга лаять начали. Петрович – мужик кряжистый, молчаливый, упрямый. А Санька – как огонь: вспыхнет, наделает дел, а потом жалеет. Только гордость, она хуже любой хвори. Душу сушит, изнутри выжигает. И вот пришёл тот август. Сухой, злой. Трава пожухла, земля в камень превратилась. Все ждали дождя. В тот вечер Петрович возился у калитки. И вдруг замер – потянуло едким дымком. Над крышей Гуровского сарая вился сизый дымок. Ветер подул – и вырвался маленький жадный язычок пламени. Что в ту секунду в голове у Петровича пронеслось – один Бог знает. Руки сами всё сделали. Он рванул к колодцу и закричал, разрывая двадцатилетнюю тишину: – Гуров! Санька, горишь! Санька выскочил, увидел полыхающий сарай – и застыл столбом. Огонь подбирался к дому. Петрович сунул ему вёдра, толкнул к колодцу: – Таскай, дурень! И с этого момента они забыли, кто они есть. Забыли про межу, про обиды, про двадцать лет молчания. Носились с вёдрами как одержимые, чёрные от копоти. Подбежали и другие соседи, тушили всем миром. Но эти двое были в самом пекле. Когда всё кончилось, от сарая остался чадящий остов, а дом отстояли. Люди разошлись. А они остались. Стояли два старых врага среди чёрного мокрого хаоса. Молчали. И вдруг Санька пошатнулся – осел на колени прямо в лужу, обхватил голову и заплакал. Тихо, беззвучно, всем измученным телом. Петрович постоял, поглядел. Потом тяжело наклонился, положил свою широкую ладонь на его трясущийся затылок. Подержал. И сказал хрипло: – Вставай, Саш. Дело сделано. И потянул вверх. Так они и стояли посреди пепелища, держась друг за друга. На следующий день пошла соседка к Гуровым. Заглядывает во двор – а тот глухой забор из шифера разобран, доски аккуратно сложены. А Петрович с Санькой молча расчищали пепелище – словно делали это всю жизнь вместе. Про ту межу с тех пор в Заречье никто не вспоминает. Будто сгорела она в том самом огне вместе со старым сараем и старой враждой.