Темнота вокруг не просто тёмная — она тяжёлая, пахнет сырой глухой землёй и давней уста...
Темнота вокруг не просто тёмная — она тяжёлая, пахнет сырой глухой землёй и давней усталостью. Лежу сейчас в "блинчике", упёрся взглядом в потолок, в эти брёвна над головой. Просто смотрю. Немного будто холодно. Ноги мёрзнут так, что пальцев уже почти не чувствую, хоть и пытаюсь поджать их ближе к себе. Нас двое. Остальные мужики на выходе. Обычно, когда все собираемся вместе, в этом земляном брюхе становится как будто теплее. А сейчас… пусто. Наверное, это рассказ ни о чём. Или я просто смертельно устал. Устал не телом — тело привыкло. Устал сердцем, которое каждый день разрывается от тихой, вымораживающей боли. Чувство есть, а мыслей никаких. Только тупой, непрерывный гул внутри. Очень хочется обнять жену. До слёз, до судорог в горле. Вжаться лоб в лоб, зарыться носом в её шею и дышать, дышать её теплом, пока не заполнишь им каждую клетку. И дочку… Господи, как же я скучаю. Мои самые любимые девочки. Мой единственный смысл, мой единственный воздух. Дочка пойдёт в первый раз в первый класс. Вы понимаете, что это значит? Она пойдёт в школу. Первый раз. В белом фартучке, с пышными бантиками, смешная, маленькая, с букетом, который еле помещается в её детских ладошках. А я бы очень хотел быть рядом. Я должен был держаться за её тёплую ладошку, когда она шагает по школьному двору. Должен был поправлять ей ранец, подсаживать на руки, чтобы она лучше видела праздник. Но я здесь. Под тоннами земли. Мы созванивались несколько дней назад. Связь рвалась, хрипела, но на экране появилась она. Дочка показывала свои ручки, новейшие учебники с гладкими обложками, наглаженную форму. Хвасталась, смеялась, крутилась… А я смотрел в этот маленький блеклый экран и чувствовал, как во мне что-то ломается. Без звука. Навсегда. А жена сидела рядом и смотрела на меня, не отрывая глаз.. Боже мой, этот её взгляд… В нём не было слёз — она держалась ради дочки, — но в нём была такая страшная, бездонная тоска. Она тоже скучает. И я очень скучаю. Я видел, как у неё дрогнули губы, когда дочка отвлеклась на пенал. Видел, как она сжала пальцы, чтобы не закричать от этой бессильной любви. И самая главная трагедия не в страхе за себя. А в том, что жизнь моих самых дорогих людей идёт там, без меня. Там звучит первый звонок, там выпадают первые молочные зубы, там плачет в подушку моя женщина, а я не могу просто протянуть руку и вытереть её слезу. Расстояние — это не километры. Это адская, нечеловеческая невозможность прикоснуться к тому, что дороже собственной жизни. Я люблю тебя, моя самая лучшая девочка! Лежу, ноги всё так же мёрзнут, а в груди жжёт так, будто туда засыпали раскалённые угли. Я отдал бы всё на свете — каждую секунду оставшейся жизни, любой подвиг, любую тишину, — только бы сейчас оказаться на пороге дома. Снять эти тяжёлые ботинки, упасть на колени перед ними и завыть от счастья. Но за бревенчатым потолком — глухая ночь. Рядом тяжело дышит во сне сослуживец. Я закрываю глаза, прижимаю холодную ладонь к губам и тихо, чтобы никто не услышал, шепчу в темноту имена моих девочек. И молюсь только об одном: чтобы сердце не разорвалось от этой нежности и этой боли до того, как я смогу их обнять. *где-то на Херсонском * * * Записки Бойца