«Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается», — мать...
«Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается», — мать перед свадьбой дочери.. — Ты толстая и некрасивая, радуйся, что за тебя хоть слесарь с завода сватается, — Тамара Васильевна резко дернула тесьму на корсете, так что у Веры перехватило дыхание. — Втяни живот, говорю. Кому ты еще сдалась в свои двадцать семь с твоей работой в архиве и вечными пирожками на ночь? — Мама, перестань, — тихо отозвалась Вера, глядя на свое отражение в узком зеркале платяного шкафа. Шкаф помнил еще ее школьные банты и облупившуюся полировку. На Вере было простое платье цвета топленого молока, купленное на вещевом рынке у вокзала со скидкой, потому что по подолу разошелся шов. Вера сама его зашила, аккуратно, петелька к петельке, но Тамара Васильевна все равно кривила губы, глядя на кринолин. — Что «перестань»? Правду мать говорит. Скажи спасибо, что Пашка не пьет запоями, как его покойный батя. Работает на механическом, получку в дом понесет. Руки, конечно, в мазуте вечно, зато при деле. А ты всё в облаках витаешь. Принцесса нашлась без приданого. В прихожей хрипло тренькнул звонок. — Явились, — суетливо выдохнула мать, оправила свой люрексовый жакет и поспешила к двери, на ходу натягивая дежурную радушную улыбку. — Проходите, гости дорогие! Ой, Пашенька, проходи, раздевайся! Вера осталась одна в комнате. Она положила ладони на прохладный тюль юбки и закрыла глаза. Ей не было больно от материнских слов — привычка выработала надежный панцирь за долгие годы. Она знала себя: круглое мягкое лицо, широкие плечи, вечно выбивающиеся из пучка русые волосы, спокойный, глубокий взгляд серых глаз. В районном архиве, среди пыльных папок тридцатых годов и запаха старой бумаги, она чувствовала себя на своем месте. А вот здесь, перед зеркалом, на пороге чужой взрослой жизни, казалась себе громоздкой и лишней. Павел вошел в комнату неуверенно, с легким скрипом новых туфель. Он был широк в костях, с крупными, обветренными руками и короткой стрижкой «под машинку». Воротник казенной белой рубашки явно натирал ему шею, и парень то и дело дергал головой. В руках он сжимал букет из трех бордовых роз в целлофане с блестками. — Привет, Вер, — глухо сказал он, протягивая цветы. — Это тебе. — Спасибо, Паша. Красивые. Они стояли друг напротив друга посреди маленькой комнаты в типовой панельке, разделенные двумя метрами вытертого ковра и огромной пропастью неловкости. Их свели три месяца назад. Соседка по лестничной площадке, тетя Люба, заглянула за солью и невзначай обронила, что у ее золовки сын вернулся из армии, устроился на ремонтно-механический и «скучает один в двушке на окраине». Тамара Васильевна ухватилась за эту весть мертвой хваткой. Начались чаепития, совместные походы в парк культуры, где Павел молча покупал мороженое в вафельных стаканчиках, а Вера так же молча его ела. Павел казался человеком немногословным, тяжелым на подъем и абсолютно равнодушным ко всему, кроме своего цеха. Вере думалось: «Ну и пусть. Зато мама успокоится». Через два часа загс встретил их казенным запахом хлорки и дешевого лака для паркета. Торжественная тетенька с пышным начесом зачитала речь про ячейку общества и семейный корабль. Они расписались в журнале. Кольца оказались чуть великоваты обоим, но поправлять не стали. Свадебный обед устроили прямо на кухне у Тамары Васильевны. Собралось человек восемь: тетя Люба, пара родственников из пригорода и бригадир Павла, Семен Игнатьевич — грузный мужчина с красным лицом, который быстро захмелел и стал травить байки про план и перебои со снабжением. — Горько молодым! — кричала мать, подливая гостям настойку. Вера неловко подставила щеку, но Павел лишь коротко и сухо коснулся ее губ своими. От него пахло мылом «Хвойное» и табаком. В глазах его читалась та же тоска, что сжимала горло самой Вере. К вечеру гости разошлись. Тамара Васильевна, пересчитывая подаренные конверты, уже наставляла дочь в коридоре:..👇