Я полезла за чашками в старый сервант...
Я полезла за чашками в старый сервант... В прошлую субботу я решила разобрать сервант. Тот самый, который стоит у меня в комнате уже столько лет, что я перестала его замечать. Дочь давно говорит: — Мам, ну зачем тебе половина этого добра? Выброси хотя бы то, чем не пользуешься. Я каждый раз отвечала: — Доберусь как-нибудь. И вот добралась. Сначала вытащила рюмки на тонких ножках. Потом хрустальную вазу, которую лет двадцать никто не ставил на стол. Потом чайный сервиз с маленькими синими цветочками. Взяла одну чашку в руки — и всё. Так и села прямо на пол возле серванта. Потому что вспомнила, как из этих чашек мы пили чай у мамы. Не по праздникам даже. Просто в воскресенье. Воскресенье тогда вообще было каким-то особенным днём. Утром мама обязательно что-нибудь пекла. Чаще пирожки. Иногда шарлотку. На кухне запотевало окно, радио тихо бормотало, а я крутилась рядом и таскала начинку. — Не трогай! Гостей потом нечем будет угощать! Каких гостей — никто ещё не знал. Но кто-нибудь обязательно приходил. Тётя Валя с дядей Колей. Соседка тётя Зина. Мамина подруга с мужем. Иногда все сразу. Никто заранее неделю не согласовывал время. Телефонов мобильных не было. Могли просто позвонить в дверь. — Ой, мы мимо шли! Хотя жили они в сорока минутах езды. Мама всплёскивала руками: — А у меня дома ничего нет! И через пятнадцать минут стол был такой, будто свадьбу собирались отмечать. Картошка. Селёдка с луком. Солёные огурцы. Банка шпрот. Колбаса, нарезанная тоненько, чтобы всем хватило. Домашняя выпечка. Конфеты в хрустальной вазочке. И обязательно тот самый чайный сервиз. Я сидела с краю и слушала взрослых. Они смеялись так громко, что иногда приходилось закрывать дверь на кухню, чтобы соседям не мешать. Рассказывали, кто что купил, кому что на работе сказали, кто с кем поссорился, кто куда ездил. Одну историю могли рассказывать десятый раз, и всё равно все смеялись. А потом кто-нибудь говорил: — Ну всё, мы пошли. И ещё полтора часа стояли в прихожей. Помните такое? Уже пальто надето. Сапоги застёгнуты. Сумка в руках. Но разговор никак не заканчивается. — Ой, кстати, я же тебе не рассказала… И всё начиналось заново. А летом вообще была отдельная жизнь. Мы выносили во двор стулья. Соседки садились возле подъезда. Кто-то чистил ягоды. Кто-то перебирал зелень. Мы, дети, носились рядом до темноты. Никто не звонил каждые десять минут и не спрашивал, где мы. Крикнут из окна: — Домой! И ты ещё минут пятнадцать делаешь вид, что не слышишь. А потом несёшься по лестнице, потому что второй раз уже зовут совсем другим голосом. Нашла я в серванте и старую коробку из-под конфет. Открыла. А там открытки. «С 8 Марта!» «С Новым годом!» «Дорогой Людочке от семьи Ковалёвых». Я даже не помню этих Ковалёвых. Но открытку они нам подписали в 1986 году. Красивым почерком. Чернильной ручкой. Две строчки пожеланий. И почему-то выбросить её рука не поднялась. Сейчас поздравление приходит в телефон. Картинка с цветами. Сердечко. «Счастья, здоровья». Ответила таким же сердечком — и всё. А эту открытку человек выбирал. Покупал. Подписывал. Нес. И она сорок лет пролежала у меня в шкафу. Я продолжила разбирать сервант и нашла ещё одну вещь — старую скатерть. Белую, с вышивкой по краям. На одном углу маленькое жёлтое пятно. Я его сразу узнала. Мандарин. Мне было лет двенадцать. Перед Новым годом я чистила мандарин прямо за праздничным столом и брызнула соком. Мама тогда расстроилась: — Новая скатерть! А бабушка сказала: — Люда, перестань. Значит, будет память. Я тогда подумала: какая ещё память от пятна? А вот тебе и память. Сижу через столько лет, глажу пальцем этот угол и слышу бабушкин голос так отчётливо, будто она только что вышла на кухню за чайником..👇