«Жена у меня деревянная, покупателя на её квартиру я уже нашёл», — хихикал муж в трубку — 19 мая 2026 г. в 18:03:04.437
«Жена у меня деревянная, покупателя на её квартиру я уже нашёл», — хихикал муж в трубку — Не, Серёг, ну а что она сделает? Жена у меня деревянная, ей по барабану всё. Ты не переживай, покупателя на её квартиру я уже нашёл. Я замерла в коридоре с пакетами в обеих руках. Ключи ещё болтались в замке — даже дверь за собой закрыть не успела. В пакетах лежали картошка, лук, куриные окорочка, гречка по акции и три йогурта для Костика — ему только белые и без сахара. Я уже мысленно прикидывала, успею ли разморозить мясо или опять кидать на сковородку ледяным куском, и получится не жареное, а пареное. Вадик стоял спиной ко входу, прижимая телефон плечом к уху, и размешивал что-то в кружке — свой растворимый кофе с тремя ложками сахара. Посуду за собой он не мыл никогда. — Да она и не узнает ничего, — продолжал он и хлюпнул из кружки. — Скажу — документы на переоформление, подпишешь. Она ж мне верит. Деревянная. Ни эмоций, ни характера. Домработница бесплатная. Он засмеялся. Я узнала этот смех — так он ржал с друзьями в гараже, пока я мыла посуду после их посиделок. Так же смеялся, когда Костик в детстве падал с велосипеда, а я бежала с зелёнкой, а Вадик стоял и говорил: «Ну чё ты как наседка, пусть сам встаёт». В ушах зашумело, как перед скачком давления. Пальцы вцепились в ручки пакетов, целлофан врезался в ладони до белых полос. Я медленно поставила покупки на пол. Достала телефон. Включила диктофон. Из кухни доносилось бормотание — Вадик уже обсуждал с Серёгой рыболовные крючки и завтрашнюю поездку на озеро. Он всегда так: сначала выплюнет яд, а потом переходит на ерунду. Будто ничего не случилось. Будто я и правда деревянная. Я поднесла телефон к щели приоткрытой двери и стояла так, пока он не попрощался с Серёгой и не пообещал «обмыть сделку на следующей неделе». Потом Вадик положил трубку, крякнул и пошлёпал тапками к холодильнику. Я выключила запись, сунула телефон в карман, подхватила пакеты и бесшумно проскользнула мимо кухни в комнату. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку. Под ложечкой давило холодным огнём — хотелось то ли заорать, то ли выть по-собачьи. Двадцать четыре года брака. Костик, школа, институт, его кредиты, которые я закрывала из своих отпускных. Его мать, которую я возила в больницу трижды в неделю до самой её смерти. Его носки, котлеты, вечное «Люб, ты где моя синяя рубашка?». И вот теперь я деревянная. И покупатель уже есть. Я села на кровать, уставилась на свои руки. На них въелась гречневая пыль. Посмотрела на обручальное кольцо — тонкое, стёртое. Он подарил его, когда мы ещё жили в общежитии и ели макароны с кетчупом. Захотелось сорвать и выбросить в окно. Но я не стала. Глубоко вдохнула, как учила мама: «Любаша, если обидели, сначала посчитай до десяти, а потом решай, что делать». Я досчитала до двадцати. Потом встала, умылась ледяной водой и достала из ящика старую записную книжку. Нашла телефон МФЦ — записывала, когда оформляла маме инвалидность. В трубке долго играла музыка. Женский голос объяснил, что запрет на регистрационные действия можно наложить через портал, но лучше приехать лично. Я сказала, что приеду. Прямо сейчас. Было около трёх. Вадик гремел на кухне — наверное, жарил яичницу. Я вышла в коридор, надела пальто. — Ты куда? — спросил он, не оборачиваясь. Сковородка шипела. — За хлебом. К ужину ни крошки. — А, ну давай, и мне сигарет возьми. Я вышла. В лифте меня колотило. Не от страха — от осознания, что я делаю. Двадцать четыре года я не делала ничего без его одобрения. Даже цвет обоев выбирали вместе, а он потом сказал: «Бежевый — скукота, надо было зелёный». И я промолчала. В МФЦ было пусто. Девушка в окошке долго смотрела документы. — Вы точно хотите наложить запрет? Без вашего личного присутствия никто, даже по доверенности, не сможет продать, подарить или обменять квартиру. — Точно. Она застучала по клавишам. Через пятнадцать минут я вышла на улицу с бумажкой. Сунула её во внутренний карман пальто, туда, где лежал телефон с записью. Домой вернулась с батоном и пачкой его любимых