В нашей школе антисемитизм не поднимался до сколько-нибудь опасного градуса.
В нашей школе антисемитизм не поднимался до сколько-нибудь опасного градуса. Однако же, быть евреем не рекомендовалось. Это был грех. Это клеймо делало человека парией. Навсегда. И я стал Николаевичем. «Тетрадь по арифметике ученика 6-а класса Стругацкого Бориса Николаевича…» Мне кажется, я испытывал стыд, выводя это на тетрадке. Но страх был сильнее стыда. Не страх быть побитым или оскорблённым, нет, — страх оказаться изгоем, человеком второго сорта. Потом мама моя обнаружила моё предательство. Бедная моя мама! Страшно и представить себе, что должна она была почувствовать тогда — какой ужас, какое отвращение, какую беспомощность! Особенно, если вспомнить, что она любила моего отца всю свою жизнь, и всю жизнь оставалась верна его памяти. Что она вышла замуж за Натана Стругацкого вопреки воле своего отца, человека крутого и по-старинному твердокаменного — он не колеблясь проклял свою любимую младшенькую Сашеньку самым страшным проклятьем, узнав, что убежала она из дома без родительского благословения, да ещё с большевиком, да ещё, самое страшное, — с евреем!.. Я плохо помню, что говорила мне тогда мама. Кажется, она рассказывала, каким замечательным человеком был мой отец; как хорошо, что он был именно евреем — евреи замечательные люди, умные, добрые, честные; какое это красивое имя — Натан! — какое оно необычное, редкое, не то что Николай, который встречается на каждом шагу… Бедная моя мама. Иногда мне кажется, что именно в этот вечер — сорок пять лет назад — я получил спасительно болезненную и неописуемо горькую прививку от предательства. На всю жизнь. Борис Стругацкий Жизнь в дневниках