Восьмой крик — 19 июня 2026 г. в 09:03:45.568
Восьмой крик В операционной уже выдохнули после седьмого крика. Анестезиолог стянул маску, неонатологи склонились над крошечными кувезами, медсестра у окна тихо перекрестилась: «Господи, все живы». И тут профессор, не отрывая взгляда от операционного поля, резко сказал: «Подождите». В зале стало тихо. И в ту секунду стало ясно — к тому, что он увидел, никто не был готов. Я мечтала стать матерью десять лет. Сначала мы с Пашей откладывали: поживём для себя, закроем кредит за однушку, съездим к морю. А когда спохватились, время уже работало против нас. Подруги выкладывали фотографии с колясками, в подъезде множились детские санки, а у нас на балконе стояли только старые лыжи да коробка с ёлочными игрушками. В клиники я ходила, как на работу. Бесконечные анализы, гормоны, от которых меняло вес и настроение, слёзы в туалете после очередной одной полоски. Паша работал электриком на мясокомбинате. По вечерам отмывал руки, пахнущие машинным маслом, ставил чайник, садился напротив: «Свет, мы же всё равно семья. Даже вдвоём». Я кивала. Но по ночам просыпалась от звенящей пустоты, особенно когда за стеной плакал соседский малыш. Четвёртое ЭКО было последним — деньги кончились, здоровье тоже. Врач подсадил два эмбриона, предупредил: шансов мало, но попробуем. Природа сошла с ума. На первом УЗИ врач долго водила датчиком, хмурилась, позвала заведующую. Я лежала с холодным гелем на животе, слышала только стук своего сердца. Оказалось, оба эмбриона разделились. Потом ещё раз. Редчайшая генетическая аномалия, один случай на миллионы. — Семь плодов, — сказала врач, глядя на экран. — Семь сердцебиений. Я рассмеялась — смех вышел испуганный, каркающий. Паша стоял у стены, комкал мою шапку и смотрел на монитор, словно ему показали надвигающийся метеорит. Врачи сразу заговорили о редукции — селективном прерывании части беременности. «Чтобы спасти остальных», — объясняли они устало. Я слушала, будто речь шла не обо мне, а о ком-то чужом. — Я не могу решать, кто из них лишний, — сказала наконец. Ту ночь мы с Пашей не спали. Он сидел на краю кровати, держал голову руками: — Света, я боюсь. Не знаю, как потянем семерых. — Я тоже боюсь, — ответила. — Но они уже есть. Сначала родить живыми, остальное разберём. Меня положили в областной перинатальный центр на шестнадцатой неделе. Живот рос так стремительно, что к двадцатой я не могла дышать лёжа. На тумбочке — термос и блокнот с именами. Семь имён. Паша приносил списки, мы спорили, вычёркивали. Иногда просто молчали, глядя на строчки. Меня опекала санитарка Мария Семёновна — маленькая, сухая, с платком поверх седых волос. Каждое утро приносила стакан кипятка, сухари из дома: «Ешь, мать-героиня. Лишних людей Бог не даёт». Экстренное кесарево назначили на тридцать второй неделе. Дальше было смертельно опасно. У дверей операционной увидела Пашу — бледного, в зелёном халате. Если я не выживу, он сломается в тот же день. Операционная. Яркий свет. Эпидуральная анестезия. Зелёная ширма. Вокруг — целая бригада: на каждого ребёнка свой реаниматолог. Потом начался отсчёт.