Моя четырёхлетняя Настя в тонкой хлопковой майке и трикотажных колготках на босу ногу с...
Моя четырёхлетняя Настя в тонкой хлопковой майке и трикотажных колготках на босу ногу сидела прямо на пыльном бетонном полу около мусоропровода. В крошечных побелевших пальцах она сжимала сухую горбушку нарезного батона за тридцать пять рублей. Из щелей лифтовой шахты тянуло промозглым октябрьским сквозняком. — Мамочка... — дочка едва разомкнула пересохшие губы, мелко вздрагивая всем тельцем. — Меня баба Поля и папа за дверь вывели. Сказали, что у них с тётей Олесей праздник, а мне виноград со стола брать нельзя... Сказали тут посидеть, пока чужие тёти не придут. Я опустила дорожную сумку на лестничную площадку. — Вставай, маленькая. Вставай ко мне на руки, — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Ножки совсем ледяные? — Очень холодно, мамочка. Я бабе Поле стучала в дверь, а она крикнула, что ремня даст, если пикну. Из-за металлической двери семьдесят четвёртой квартиры, где звенела моя собственная фамилия на заводской квитанции, на весь подъезд гремели басы магнитофона. Плясала задорная кабацкая музыка, перемежаясь визгливым женским хохотом и звоном стеклянной посуды. Я вставила связку ключей в нижний сувальдный замок, повернула дважды и толкнула тяжёлое полотно. Но я даже не догадывалась, какую еще подлость они мне приготовили...