«Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в...
«Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в университетском спортивном лагере. Ко мне подошел тренер и говорит: "Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке". Я обрадовался. Мне нравилась гимнастка по имени Люда. И не было повода с ней заговорить. Вдруг такая удача. Стоим мы на вечерней линейке. Тренер говорит: "Довлатов, шаг вперед!" Я выхожу. Все на меня смотрят. И Люда в том числе. А тренер продолжает: "Обратите внимание! Живот выпирает, шея неразвитая, плавает, как утюг, а товарища спас!.." После этого я на Люду и смотреть боялся». *** В 1998 брат подарил мне трехтомник Сергея Довлатова – и я пропала. «Заповедник» и «Соло на ундервуде» – мои любимые из его произведений. *** «Проснулись мы с братом у его знакомой. Накануне очень много выпили. Состояние ужасающее. Вижу, брат мой поднялся, умылся. Стоит у зеркала, причесывается. Я говорю: – Неужели ты хорошо себя чувствуешь? – Я себя ужасно чувствую. – Но ты прихорашиваешься! – Я не прихорашиваюсь, – ответил мой брат. – Я совсем не прихорашиваюсь. Я себя... мумифицирую…» *** «Выносил я как-то мусорный бак. Замерз. Опрокинул его метра за три до помойки. Минут через пятнадцать к нам явился дворник. Устроил скандал. Выяснилось, что он по мусору легко устанавливает жильца и номер квартиры. В любой работе есть место творчеству». *** «Расположились мы как-то с писателем Демиденко на ящиках около пивной лавки. Ждем открытия. Мимо проходит алкаш, запущенный такой. Обращается к нам: – Сколько время? Демиденко отвечает: – Нет часов. И затем: – Такова селяви. Алкаш оглядел его презрительно: – Такова селяви? Не такова селяви, а таково селяви. Это же средний род, мудила! Демиденко потом восхищался: – У нас даже алкаши могут преподавать французский язык!» Вот такие короткие микроновеллы мира удивительного Сергея Довлатова, умевшего любые жизненные ситуации описать как анекдот; человека, которого остроумие спасало на людях, но не спасало наедине с собой. Он всю жизнь чувствовал себя чужим среди своих, разрывался между языками и культурами и не находил покоя. И всё же в этой боли была его пронзительная нежность к миру – именно она делает его прозу такой человечной. Любите его?