Нравится мне наш "клуб гидов", состоящий из экскурсоводов, с кем вместе входили в профе...
Нравится мне наш "клуб гидов", состоящий из экскурсоводов, с кем вместе входили в профессию, копались в исторических фактах, пытаясь разобраться, где правда правдивее))) Вот и в этот раз выясняли, что Ермоген равно Патриарх Гермоген равно священник Ермолай, участвующий в моменте чудесного явления Казанской иконы Божией матери и не равно казак Ермолай, обретший икону Николы по образу Тульскому. Вспомнили мы с девочками и настоящую причину смерти Патриарха. Почему-то экскурсоводы чаще всего говорят, что скончался Гермоген в подвале Чудова монастыря, заморенный поляками голодом. А ведь факты говорят, что настоящими врагами стали русские. Та самая власть, которую в ту пору именовали Семибоярщина. Вот об этом и написала.... *** В сумрачных стенах Чудова монастыря, куда семибоярщина заточила патриарха Гермогена, время тянулось, словно раскалённая смола. Сквозь узкие оконца пробивался бледный свет, ложась на каменные плиты неровными пятнами — будто следы давно высохшей крови. Гермоген сидел на жёстком ложе, закутавшись в ветхую рясу. Его пальцы, когда‑то благословлявшие тысячи, теперь дрожали, сжимая край ткани. В желудке давно не было ни крошки — лишь жгучая пустота, разъедающая изнутри. Но глаза его, глубоко запавшие, горели неугасимым огнём. Каждый день к нему приходили посланники бояр. Их речи были гладкими, как речной камень, но за словами сквозила угроза: — Владыка, подпиши грамоту. Призови народ покориться польскому королевичу. Всего лишь подпись — и ты вновь вкусишь хлеба, и слуги твои будут при тебе. Гермоген молчал. Молчал, когда в камеру приносили лишь кружку воды. Молчал, когда холод пробирал до костей, а мышцы сводило от голода. Его молчание было громче любых речей — оно эхом разносилось по Москве, по Руси, достигая самых дальних слобод. Однажды утром стражник, приносивший скудный паёк, замер в дверях. В камере было тихо. Слишком тихо. Он подошёл ближе и увидел патриарха, застывшего в молитвенной позе. Лицо его было измождённым, но спокойным, словно он наконец обрёл покой, которого не могли дать ни хлеб, ни тепло. Семибоярщина добилась своего: тело Гермогена ослабло, но дух не покорился. Его молчание стало камнем, о который споткнулись предатели. А его смерть — искрой, из которой вспыхнуло пламя народного гнева, сметшее чужеземцев и изменников. И когда над Москвой вновь зазвучали колокола, казалось, что это сам Гермоген, преодолев немоту смерти, возглашает: «Не сдавайтесь! Русь жива!»