🇷🇺 Записки бойца
🇷🇺 Записки бойца "Дома тишина — это когда спит кот и тикают часы. Здесь тишина звенела в ушах, как после контузии, и пахла сырой землёй, жжёной резиной и чем-то сладковато-металлическим. Кровью. Моей кровью. Всё случилось быстро. Мы заходили в «зелёнку» под N***. Сначала нас прижали миномётами, а потом выскочила «Брэдли». Грязь летела выше деревьев. Я помню только резкий удар, будто по ноге со всей дури полоснули раскалённым ломом. И темнота. Когда очнулся, пацаны уже тащили меня в подвал какого-то разбитого дома. Группа отходила — нас обкладывали с трёх сторон, а «птички» висели над головой, как стервятники. — Тёмыч, брат, дыши! — Саня, стягивал мне бедро жгутом. Руки у него дрожали, всё лицо было в серой пыли, только глаза сверкали — безумные, злые. — Оставляйте... — прохрипел я. Я понимал: с моей перебитой ногой они не пройдут и километра. Нас накроют всех. — Уходите, пацаны. Я прикрою. Саня ударил кулаком в стену, так что посыпалась штукатурка. — Заткнись! Не смей! Но приказ пришёл по рации — жёсткий, однозначный. Отход немедленно, иначе кольцо замкнётся. Эвакуация не сможет подойти к самой точке, нужно прорываться к своим. Пять километров по открытке. С «трёхсотым» на руках — это верная смерть для всех пятерых. Они прятали меня долго. Закидали какими-то досками, старым тряпьём в самом углу подвала, за грудой битого кирпича. Сверху набросали мусора, чтобы даже если заглянут — не заметили. Саня присел на корточки рядом. Сунул мне в руку мою «эфку» без чеки (предохранительное кольцо он оставил, но отогнул усики) и рацию. — Слушай меня, Тёма. Мы сейчас уходим. Быстро. Нам надо вытащить остальных. Но клянусь тебе всем, что у меня есть... Клянусь матерью и Богом — мы за тобой вернёмся. Как только стемнеет, или как только арта прижмёт их морды. Слышишь? Я кивнул. Горло перехватило. Я видел, как ему больно это говорить. Оставлять своего — это хуже, чем получить пулю. Это шрам на всю душу, который не заживает. — Верю, Сань. Идите. Он обнял меня, сильно, до хруста рёбер, и они ушли. Топот берцев по битому стеклу, короткая перепалка снаружи, стрёкот автоматов... и всё. Тишина. Теперь я остался один. Нога горела так, будто её медленно грызла собака. Я достал из нагрудного кармана маленькую иконку Николая Чудотворца, которую жена вшила в броник перед отправкой. «Вернись, — говорила она, — просто вернись». Я прижал её к губам. В подвале было холодно. Капли воды падали откуда-то сверху: кап... кап... кап... Как секунды, которые отделяли меня от жизни или от того, другого. Знаете, о чём думаешь в такие минуты? Не о геройстве. Не о медалях. Ты думаешь о запахе свежего хлеба. О том, как пахнут волосы дочки, когда она засыпает. И о том, что Саня не соврал. Вера — это странная штука. Здесь, в пятистах метрах от врага, со сломанной ногой, она становится осязаемой. Я верил не просто в Бога, я верил в наше братство. В то, что «своих не бросаем» — это не просто буквы на плакатах. Это когда Саня, который боится высоты и темноты, сейчас продирается сквозь огонь, чтобы просто сказать командиру: «Там Тёма остался, я иду за ним». Прошёл час. Или вечность? Над головой зашуршало. Я замер, сжав гранату. Сердце колотилось в горле. Свои? Чужие? Снова тишина. Только далёкие разрывы нашей арты. «Работайте, братики», — прошептал я. Каждое содрогание земли отдавалось болью в ноге, но приносило надежду. Если наши бьют, значит, наши рядом. Стало темнеть. Тени в подвале стали длинными и страшными. Боль притупилась, сменившись липким онемением — плохой знак. Я начал проваливаться в забытье. Мне снилось, что я дома, на даче, и мы с отцом чиним забор. Вдруг — хруст. Настоящий. Сверху. Я вскинул автомат, зубами вцепился в кольцо гранаты. Весь обратился в слух.