Хлеб на пенькеВ деревне всё на виду. Но был в Глуховке Егор Спиридоныч — умел молчать т...
Хлеб на пенькеВ деревне всё на виду. Но был в Глуховке Егор Спиридоныч — умел молчать так, что в тишине этой смысла было больше, чем в иных речах. Жили они с женой Полиной душа в душу. Дом добротный, сад яблоневый. А деток Бог не дал. Всю нерастраченную любовь друг на друга вылили. Смотрела я на них — сердце радовалось. Он ей: «Полюшка, накинь платок». Она ему: «Егорушка, чайку налила». Но время никого не щадит. Забрала хворь Полину в конце осени. Сгорела быстро. Я тогда к Егору часто заходила. Зайду — сидит на кухне, руки на клеенку положил, молчит. Ни слезинки. Только глаза пустые. Прошла зима, весна. Егор жил один. Всё делал, как у людей. Но месяц назад бабы у автолавки зашептались. Приезжает к нам автолавка дважды в неделю — там и хлеб, и крупы. Повадился Егор подходить и просить: «Две буханки, дочка. И чтоб одна — с изюмом, сладкая». Одну в сетку, а ту, с изюмом, бережно в холщовый мешочек, который Полина вышивала. Мужики подначивают: «Куда тебе столько, дед? Зачерствеет же!» А он только улыбнется и идет не к дому, а тропинкой в лес. Пошли слухи. Соседка Нюрка не выдержала, пошла за ним следом. Прибегает ко мне в медпункт, вся на нервах: — Семёновна! Пошла за Егором. Он до старой ивы у Синего оврага дошёл. Достал буханку, отломил горбушку и начал мякиш крошить на трухлявый пень. А потом на колени опустился и шепчет: «Ешь, Поля, ешь, родная. Опять с изюмом принес, как ты любила. Ты горбушки всегда мне отдавала, а сама мякиш с изюмом выбирала. Кушай, моя хорошая...» — Он с ума сошел? — плачет Нюрка. — Лечить надо! А я закрыла глаза и вспомнила. Сорок лет назад Егор провожал Полину с танцев. И признался ей в любви у той самой ивы. Они там до утра на пеньке просидели. Не надо его лечить. Просто память живая. Пошла я к Егору. Сидел на крыльце, строгал чурку. — Я знаю про иву, — тихо сказала. Он ненадолго замер, потом отвел глаза: — Дом пустой. Тишина такая, что хоть волком вой. А потом приснилась она. Молоденькая, в платье синем. Улыбается и говорит: «Что ж ты ко мне не ходишь? Я скучаю. И изюма хочется...» Проснулся — и на душе светло стало. Пошел к иве. Покрошил мякиш. Тут синички слетелись. Одна на ладонь села. И так тепло стало... Я глаза закрыл и словно Полюшкину руку почувствовал. Я слушала и плакала. Сколько люди сил тратят на обиды и гордость. А жизнь-то одна. Когда уходит близкий, любовь не кончается. Она просто меняет форму. Становится крошками на пеньке. Теплом птичьих лапок. Шепотом на ветру. Такая же тёплая, как корочка свежего хлеба. С тех пор мужики у автолавки больше не смеются. А Галя-продавщица однажды сказала: «Егор Спиридоныч, я из пекарни просила, чтоб изюма побольше положили». Он низко поклонился. И вся очередь замерла. Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Спасибо, что остаётесь со мной ❤