Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене
Я вывезла с дачи все 3 окна, когда свекровь продала её своей дочке Лариске по сходной цене — Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее, — эти слова, выведенные аккуратным почерком свекрови на обороте квитанции за свет, белели в щели между створкой ворот и столбом. Я стояла и смотрела на них. В руках — пакеты с сортовой гортензией, тяжелые, пахнущие влажным торфом. А над запиской висел новый замок. Блестящий, наглый, с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой. В голове коротнуло. Знаете, как старый телевизор — хлопок, и экран гаснет. — Галина Петровна, — прошептала я в пустоту, — вы зря это сделали. Я ведь предупреждала: если дойдет до подлости, я вывезу отсюда всё до последнего гвоздя. — Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра. В руках вечная кружка с чаем, в глазах — азарт. — Да вот, Нюр, замок сменили не подходят. Нюра отхлебнула, причмокнула. — Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке общупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!». А Петровна ей подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина тут каждый сантиметр вылизала». Покупатели хорошие. Свои. Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки. Десять лет. Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Пока муж экономил на алиментах, я строила тут свой мир. Навоз по пятнадцать тысяч за машину, немецкий насос, теплица за сорок пять. Ларисе нужнее Я села в машину и позвонила свекрови. Гудки шли долго. Наконец, в трубке запело — сладко, с патокой. — Алло, Мариночка? Ты на даче? Ой, я забыла предупредить… — Галина Петровна, что это за записка? Почему замок сменен? На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически. — Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача — она же на мне записана. Я мать, я должна была помочь. Лариска у меня её перекупила. Чисто символически. Оформили уже всё. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь такой мелочной, мы же одна семья. — Одна семья? — я выпрямилась. — Галина Петровна, я за эту «семью» десять лет спину горбила. — Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жестким. — Имею право. А вещи твои… Лариска сказала, вывезут в гараж. Если не забудет. В трубке пискнуло. Сбросила. Я сидела и слушала, как остывает двигатель. Тр-р-рык. Тр-р-рык. Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется. Тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый, гнилой сарай образца четырнадцатого года. Японский шуруповерт Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор. — Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше, Серега. Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповерт. Купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки — это как дождаться снега в июле. — Мы забираем моё имущество, Сережа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро. Я начала с домика. Вжик-вжик. Первый саморез из петли двери. Вжик-вжик. Второй. Дверь, которую я ставила в прошлом году, мягко подалась. Она была дорогая, с терморазрывом. Тяжелая. — Слышь, хозяйка, — Серега замялся, глядя на пустой дверной проем. — А если органы вызовут? — Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены. Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, пена хрустела, как сухая кость. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы. Потом пошли к теплице. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум». Болты закисли. Шестигранник проворачивался, ладонь горела от напряжения. — Да ну её, хозяйка, — буркнул второй парень. — Оставь, замучаемся. Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу. — Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути. Я видела, как Серега посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но он взялся за ключ...