— Знаю, — сказал он. — Потому и не заходил.
— Знаю, — сказал он. — Потому и не заходил. Она не стала говорить «прости». Она хотела, и слово уже было во рту, и она поняла, что если сейчас скажет, то он должен будет что-то ответить, и ответить ему будет нечего, и они оба сядут в эту яму вдвоём. — Надо было заходить, — сказала она. — Ага. — Дурак ты. — Весь в тебя, — сказал Кирилл. — Тебе к подъезду или у магазина высадить? — У магазина. Экзамен она не сдала. Первый раз — теорию сдала с двумя ошибками, площадку сдала, а город нет: не уступила на выезде с прилегающей. — Ну и ладно, — сказала она Кириллу. — Со второго сдам. Со второго не сдала тоже. Перестроение. — Мам, это нормально. У нас парни в двадцать лет с пятого сдают. — Мне не двадцать. Мне в июне шестьдесят. — И что? — И то, что я тридцать лет принимала экзамены, а не сдавала. Я сижу там, как девка с потока, и меня отчитывают. — Ты хоть понимаешь, как это звучит? — Понимаю. Молчи. Третий раз был в конце июня, через десять дней после юбилея. Юбилей отмечали дома, вшестером: Кирилл, Света с мужем, Нина Петровна из столовой и соседка Галина. Кирилл сидел во главе стола и разрезал курицу, и Света сказала ему через весь стол: — Кирилл, а вы знаете, что ваша мама меня спать укладывала на раскройном столе? — Знаю, — сказал он. — Я на юбилее у вас был. — А то, что она мне на первую зарплату дала денег на пальто и не взяла обратно? — Вот этого не знал. — Света, — сказала Тамара Ивановна. — Ну зачем. — Затем, — сказала Света. Экзамен она сдала. Не с первого, не со второго — с третьего, в шестьдесят лет, и инспектор сказал ей на выходе только одно: — Первые полгода не спешите. Реакция у вас хорошая, а опыта пока нет. Она позвонила Кириллу из машины, прямо с площадки экзаменационного отделения. — Сдала. — Я знал. — Ничего ты не знал. — Знал, — сказал он. — Ты упрямая. Машину выбирал он. Тамара Ивановна хотела маленькую и красную. Кирилл сказал, что красная — это цвет, а не машина, и полез в маркетплейсы объявлений. Он смотрел четыре недели. Он ездил на осмотры один и брал с собой фонарь. Он забраковал семь штук: у одной он полез под днище и вылез оттуда с таким лицом, что продавец даже не стал торговаться, у другой нашёл перебитые номера на кузовной детали, у третьей сказал, что «машина нормальная, а хозяин врёт, а если хозяин врёт, значит, есть про что». — Кирилл, я уже устала. — Мам, ты тридцать лет учила девчонок ткань щупать. Ты по срезу определяла, натуральное или синтетика. — Определяла. — Ну вот и не мешай. Он нашёл Гранту девятнадцатого года, один хозяин, женщина, город, семьдесят четыре тысячи пробега, семьсот десять тысяч по переводу через банк. Сторговал до шестисот восьмидесяти. Сам отогнал, сам поменял масло, сам поставил зимнюю резину в августе, потому что «потом очередь и дороже». — Вот здесь у тебя щуп. Раз в две недели проверяешь. — Записываю. — Не записывай, а проверяй. — Я записываю, чтобы проверять. — Мам. — Молчу. Суббота у них осталась. Занятий больше нет, экзамен сдан, машина стоит во дворе на виду у соседки Галины, которая честно доложила всему подъезду, что Тамара Ивановна в шестьдесят лет купила автомобиль. Но в субботу в десять он приезжает, и они куда-нибудь едут: на дачу, за саженцами, на рынок за сеткой, на кладбище к его отцу, один раз просто так, тридцать километров по трассе и обратно, потому что ей надо было привыкнуть к скорости. Он садится на пассажирское и всю дорогу молчит про то, как она едет, если она едет нормально. Тёплых слов между ними так и не сказано. Ни «я тебя люблю», ни «прости меня, сынок», ни «мам, я всё понимаю». Она пробовала один раз подойти к этому боком, в машине, на трассе, и он сказал: «Мам, знак», и всё закончилось. И ещё одно она знает точно и уже не спорит.