Ученица из неё выходила катастрофическая. Она переспрашивала, она спорила, она хотела п...
Ученица из неё выходила катастрофическая. Она переспрашивала, она спорила, она хотела понять всё до конца, прежде чем сделать хоть что-нибудь. Она просила формулировки. Она однажды остановила машину посреди площадки и сказала: — Повтори, что ты сейчас сказал, только другими словами. — Зачем? — Затем, что если человек не понял с первого раза, повторять теми же словами бессмысленно. Я это точно знаю. Кирилл повторил другими словами. Она поехала. Ездили они по субботам, с десяти до двенадцати. Два часа в неделю, за забором, по кругу, потом задним ходом, потом змейкой между вёдрами, которые он таскал из своей бытовки. И говорить приходилось. Потому что молчать в машине, когда ты за рулём, страшнее, чем говорить. — Пап когда ушёл, ты плакала? — спросил он как-то в январе, между второй и третьей передачей. — Плакала. Недели две. — Я не видел. — Я при тебе не плакала. Я в ванной. — Логично, — сказал он. — Правее держи, ты к бордюру идёшь. Через субботу, когда она в четвёртый раз промахнулась мимо разметки задним ходом: — Мам, стой. Ты куда смотришь? — В зеркало. — В какое? — В левое. — А правое тебе зачем повесили, для красоты? — Кирилл, я не успеваю в два сразу. — Никто не успевает в два сразу. Ты смотришь по очереди. Левое, правое, назад, левое. — Это надо проговаривать вслух, — сказала она. — Пока не станет автоматически. Я так девчонок учила закрытую петлю обмётывать. Они вслух считали. — Ну так считай вслух. И она считала вслух: левое, правое, назад. Он сидел рядом и не смеялся, и это было важнее всего остального. — Я, когда маленький был, думал, ты всё умеешь, — сказал он вдруг. — Ты розетку чинила, ты кран меняла, ты мне ранец зашивала за десять минут. — А теперь? — А теперь ты не можешь задом заехать между двух вёдер. — Спасибо, сынок. — Я не в обиду. Мне так даже спокойнее. Через две субботы: — Мам, а ты почему замуж больше не вышла? — Кто ж меня возьмёт с ребёнком и с машинкой. — Серьёзно. — Серьёзно — был один. Валера, инженер с завода железобетонных изделий. Года три ходил. — Я его помню? — Нет. Я его к нам не водила. — Почему? — Потому что ты бы привык, а потом бы он ушёл. — Она перестроилась и заглохла. — Тьфу ты. — Сцепление. И что, ушёл? — Ушёл. Но ты уже не привык. Он ничего не сказал на это, только показал рукой, чтоб заводила. Потом она узнала, что развод у него был не потому, что не сошлись характерами, как он сказал три года назад, а потому что у Лены не получалось с детьми, они лечились четыре года, и в конце концов она от него ушла сама, сказав, что он заслуживает нормальной семьи. — И ты мне это не рассказал. — А смысл. — Кирилл. — Мам, ты бы сказала: надо было её удержать. Или: надо было к другому врачу. Ты всегда говоришь, что надо было. Тамара Ивановна держала руль двумя руками и молчала целую минуту. — Я бы так и сказала, — согласилась она. — Наверное. — Ну вот. — А сейчас я говорю: это очень тяжело. Мне жаль. Он посмотрел на неё вбок. — Ты газ не отпускай, мы едем. К марту она ездила по площадке уверенно, а по городу с инструктором — плохо. Перекрёстки её пугали. Она путалась в рядах, она не успевала считывать знаки, она один раз повернула из второго ряда и получила такую лекцию, что вышла из машины молча. В апреле они возвращались с занятия, Кирилл вёз её домой на своей машине, потому что она попросила: сегодня не хочу за руль. Стояли на перекрёстке у бывшего кинотеатра. Горел красный, сорок секунд, и он смотрел вперёд и сказал ровно, будто про цены в магазине: — Я к тебе в мастерскую приходил. — Когда? — Класса с шестого. Раза три или четыре. Приеду на двойке, поднимусь на третий этаж, дверь приоткрыта, свет горит, вы там сидите, смеётесь. Я разворачивался и шёл домой. Загорелся зелёный. Он тронулся. Тамара Ивановна сидела и держала на коленях сумку. Внутри неё всё встало и остановилось. — Почему не заходил? — спросила она. — Не знаю. — Кирилл. — Ну не моё это было место, мам. Там у вас было своё. — Ты бы зашёл, я бы тебя накормила.