Кафе оказалось при гостинице, зал на тридцать человек, шары над столом, ведущий с микро...
Кафе оказалось при гостинице, зал на тридцать человек, шары над столом, ведущий с микрофоном и колонкой. Тамара Ивановна сразу почувствовала себя не на своём месте: не тот возраст, не та компания, все Светины друзья, все моложе лет на пятнадцать. — Тамара Ивановна! — Света шла к ним через весь зал. — Вы пришли. — А куда бы я делась. — Это Кирилл? Господи, я его помню вот такусеньким, он у вас под столом в мастерской сидел и колёсики от машинки по полу гонял. — Я этого не помню, — вежливо сказал Кирилл. — А я помню. Вас посадили вон туда, рядом с Ниной Петровной, она тоже наша, она в столовой работала. Первый час шёл как везде. Ведущий кричал в микрофон, гости говорили про красоту, про молодость, про то, что сорок — это только начало. Кирилл ел салат и ковырял вилкой в тарелке с таким лицом, будто выполнял производственное задание. Тамара Ивановна наклонилась к нему: — Потерпи, я долго не буду. — Да я не тороплюсь. Потом ведущий сказал: — А сейчас слово детям нашей именинницы! Встала дочь, Алина, двадцать один год, в зелёном платье. Рядом мялся сын, лет семнадцати, длинный, в пиджаке с чужого плеча. — Мам, я не умею говорить речи, — начала Алина. — Я думала, что скажу, как ты нас вытащила, как ты на двух работах была, как ты нам квартиру сделала. Но это все и так знают. — Знаем! — крикнули с дальнего конца. — Я другое хочу сказать. Ты нас любила. Просто любила, каждый день, и мы это знали всегда. У меня подружки есть, у которых всё есть, и квартира, и машина, и они не знают. А мы знали. Вот и всё, мам. Сын добавил одно слово, сел и уставился в тарелку. В зале захлопали, кто-то стал вытирать глаза салфеткой. Кирилл поставил вилку. Тамара Ивановна ничего не подумала в тот момент. Она только отметила, что девочка говорит хорошо и без бумажки, и что Света воспитала нормальных детей, хотя все двадцать пять лет назад в один голос говорили, что из этой Светки ничего не выйдет. А потом Света встала сама. — Ребят, я вас всех люблю, но я сейчас одну вещь скажу, и мне за неё не стыдно. Ведущий услужливо протянул микрофон, она отмахнулась. — Я в пятнадцать лет пришла в училище на швею. Не потому что хотела шить, а потому что больше некуда было. Мать болела, дома был отчим, при котором лучше было не появляться. Я в сентябре пришла, а в октябре уже думала бросать. В зале стало тише. — И вот сидит здесь женщина, Тамара Ивановна, мастер производственного обучения. Она меня кормила. Просто. Приносила в мастерскую банку супа, второе в контейнере, и говорила: садись, поешь, ты бледная. Я ей вру, что дома поела, а она ставит тарелку и отворачивается, чтоб мне не стыдно было. Тамара Ивановна почувствовала, как у неё горит лицо, и очень ровно положила руки на скатерть. — Она меня слушала. После смены, после шести, когда все ушли. Я ей всё рассказывала, что дома, что с матерью, что я боюсь идти. Она ни разу не сказала: сама виновата. Ни разу не сказала: терпи. Она просто слушала и иногда говорила: ну а ты что. — Света, сядь, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Не сяду. Я двадцать пять лет это не говорила вслух. Кто-то из гостей уже развернул стул. — И самое главное. Она мне разрешала спать в мастерской. На раскройном столе. Кидала мне подкладку под голову, я на этом столе спала, наверное, раз тридцать за два года. Утром она приходила к семи, будила и говорила: вставай, убирай всё, чтоб никто не видел. Если бы узнали, её бы с работы выгнали. Она это знала и всё равно давала мне ключ. Зал молчал. — Так вот, — сказала Света, и голос у неё сел. — Я хочу поднять бокал за Тамару Ивановну. За то, что она меня не бросила, когда меня все бросили. Я своих детей вырастила так, как она мне показала. Больше мне не у кого было учиться. Гости встали. Кто-то начал хлопать, потом захлопали все, и это было громко и долго. Тамара Ивановна тоже поднялась, потому что сидеть было уже неудобно, и сказала то единственное, что смогла: — Светка, ты дура. Ешь давай. Все засмеялись, и стало легче. А Кирилл не встал.