Ольга выронила полотенце. Василий медленно опустился на лавку, и лавка скрипнула под ег...
Ольга выронила полотенце. Василий медленно опустился на лавку, и лавка скрипнула под его тяжестью. — Как здорова? — прошептала Ольга. — А деньги? — Я разберусь, — сказала я. — Обещаю вам. Во всём разберусь. Ольга заплакала, закрыв лицо ладонями. Василий молча сидел, глядя на свои огромные руки, лежащие на столе. Я никогда не видела, чтобы такой сильный человек выглядел таким растерянным. На обратном пути в автобусе я смотрела в тёмное окно, где отражалось моё лицо. Жалость к себе куда-то ушла. Её место заняла злость, холодная и ясная, как лёд на реке. Теперь у меня была цель. Геннадий Павлович принимал в тесном кабинете над аптекой. Бывший следователь, грузный, с усталыми глазами и привычкой постукивать карандашом по столу. Я выложила перед ним всё: кредитный договор, даты платежей, имена. Он слушал, не перебивая, и только карандаш отстукивал ритм моего рассказа. — Деньги любят следы, — произнёс он, когда я закончила. — Оставьте мне неделю-другую. Прошло немногим больше. Он позвонил в среду, и по его голосу я поняла, что новости нехорошие. В кабинете он молча подвинул ко мне толстую папку. Я открывала её страницу за страницей, и мир вокруг становился всё тише. Чеки из ресторанов, где я никогда не бывала. Выписки о покупке украшений. Оплата поездок на побережье, в которые Николай уезжал якобы по работе. Договор аренды квартиры на имя молодой женщины, не Инги. Фотографии: мой муж, смеющийся, в обнимку с девицами, имён которых я не знала. Одна, другая, третья. Инга оказалась далеко не единственной. Она была просто ближайшей, до неё можно было дойти пешком. — Все деньги по кредиту ушли на это, — сказал Геннадий Павлович. — До последней копейки. Ваш супруг тратил их на развлечения с первого же дня. Есть переписка с одним из приятелей. Он хвастался, что провернул отличную схему. Родня в деревне, мол, никогда ничего не увидит, мать ей по старой привычке сочувствует, а они всё равно доверчивые. Деньги этим людям он отдавать не собирался с самого начала. Я сидела и смотрела на фотографию, где Николай целовал в щёку блондинку на фоне моря. На нём была рубашка, которую я гладила накануне его якобы командировки. Ничего во мне не дрогнуло. Я аккуратно закрыла папку и поблагодарила детектива, и руки у меня были совершенно сухие и твёрдые. В тот же вечер я собрала вещи. Много времени это не заняло: оказалось, что вся моя жизнь в этой квартире умещается в несколько сумок. Николай был на работе. Я оставила ключи на тумбочке и ушла, не оглянувшись. Через сутки я уже подписывала договор аренды на небольшую светлую квартиру на другом конце города, с окнами во двор, где росли липы. Через день подала заявление на развод. А потом поехала к Антонине Петровне. Одна, без предупреждения. Она открыла дверь в домашнем халате, с ложкой в руке, и удивлённо подняла брови. — Явилась. Одумалась, значит? — Одумалась, — сказала я. — Можно войти? На её кухне пахло лавровым листом. Я села на тот же стул, где столько раз сидела по воскресеньям, положила на стол папку и подвинула к ней. — Прочтите, пожалуйста. Всё до конца. Свекровь вытерла руки о полотенце, надела очки, висевшие на цепочке, и открыла первую страницу. Я смотрела, как меняется её лицо. Вначале в нём была привычная суровость, потом недоумение, потом что-то дрогнуло у рта. Она переворачивала листы всё медленнее. Дойдя до фотографий, она долго не двигалась. Часы на стене отсчитывали секунды, а на плите тихо булькал суп. — Здоровье моё, значит, — произнесла она наконец глухо. — Болезнь выдумал. Деньги на мою болезнь, говорил родне. А я, старая дура, всем рассказывала, какой у меня сын заботливый. Она сняла очки и закрыла глаза. Плечи её, всегда прямые, как у генерала, вдруг опустились. — Лера, — сказала она тихо. — Я тебе тогда при всех сказала, что развода не будет. Я тебя попрекала долгом, пока этот долг был прикрытием для воровства. Прости меня. Нет мне прощения, но ты всё равно прости.