— Лерочка, ну ты же понимаешь, — зашептал Николай, потянувшись к моей руке.
— Лерочка, ну ты же понимаешь, — зашептал Николай, потянувшись к моей руке. — Все через это проходят, — вздохнула золовка Марина и поправила серёжку. Я обвела взглядом комнату. Эти люди пили чай из моих чашек. Они смотрели на меня так, будто я принесла в дом грязь на сапогах. Никто не спросил, каково мне. Никто не поинтересовался, больно ли. Внутри у меня что-то щёлкнуло, как выключатель. — Я услышала достаточно, — сказала я тихо. — Подумай хорошенько, — бросила мне в спину свекровь, когда я уже открывала дверь. — Мы тебя не отпустим. Я не стала спорить. Спорить с каменной стеной бесполезно, я это поняла давно. Командировка была назначена задолго до всех событий, и я цеплялась за неё, как утопающий за доску. Областной город, завод-поставщик, переговоры о новой партии комплектующих. Три дня я ходила по цехам в каске, подписывала бумаги, улыбалась начальникам и не слышала ни слова из того, что мне говорили. Слова свекрови звенели в голове непрерывно. Дела закончились раньше срока. Вечером в гостинице я развернула на кровати карту региона, просто чтобы чем-то занять руки, и вдруг заметила название райцентра, от которого рукой подать до знакомой деревни. Ольга и Василий жили совсем близко. Я долго смотрела на карту. Потом взяла телефон и набрала номер, который знала наизусть по праздничным открыткам. Ольга закричала от радости так, что мне пришлось отвести трубку от уха. Через считаные минуты она уже диктовала, на какой автобус сесть, где сойти и как не пропустить поворот. Утром на развилке меня ждал Василий на стареньком грузовичке, широкоплечий, в выгоревшей рубахе, с лучистыми морщинами у глаз. — Лерка! — Он обнял меня, как родную сестру, и я неожиданно для себя ткнулась лбом в его плечо. — Наконец-то выбралась! Мы уж думали, ты нас стороной обходишь. Дом стоял на краю деревни, добротный, с резными наличниками, чуть покосившийся от времени. Во дворе важно расхаживали гуси, пахло печёным хлебом и сеном. Ольга выбежала навстречу, вытирая руки о фартук, и расцеловала меня в обе щеки. Я огляделась и невольно отметила то, что видела глаза. Крыша хлева была латана листами жести. Трактор под навесом покрылся ржавчиной и тихо оседал на спущенных колёсах. Изгородь держалась на честном слове. Мы сели за стол, и стол этот ломился. Творог, сметана, тёплый хлеб, пироги с капустой, малиновое варенье, молоко в запотевшем кувшине. Я давно не ела так, как ела в тот день, и чувствовала, как узел под рёбрами понемногу ослабевает. — Ты расскажи лучше, как Антонина Петровна? — Ольга придвинула мне тарелку. — Как здоровье её? Мы так переживаем, ночами не спим. Всё молимся. — Здоровье? — переспросила я. — Ну да. — Ольга понизила голос. — Коленька говорил, болезнь у неё страшная. Врачей возит, лечат её дорогими методами. Мы всё понимаем, Лерочка, такие деньги на лечение нужны, какая уж тут ферма. Ты передай Антонине, что мы за неё свечки ставим. Ложка замерла у меня в руке. — Какие деньги? — спросила я медленно. — Какое лечение? Ольга и Василий переглянулись. Василий откашлялся, встал, достал с полки потрёпанную тетрадь и положил её передо мной. Коля сказал, что кредит, который вы с ним взяли для нас, пошёл на лечение. Что Антонина Петровна, скромная душа, постесняется тратить на себя большие деньги, вот он и водит её по частным врачам, а настоящую цену ей не говорит, занижает. Попросил нас с ней по телефону про болезнь ни слова. Нервничать ей нельзя, мол, сердце не выдержит. — Мы и молчим, — тихо добавила Ольга. — Звонит она, а мы бодрым голосом: у нас всё прекрасно, ферма на кредите поднимается, не беспокойтесь. Врём ей, прости Господи, а на душе кошки скребут. Ни копейки мы из тех денег не видели, Лерочка. Коля сказал, ферма подождёт, мать важнее. — Антонина Петровна здорова, — сказала я наконец. Голос у меня был хриплый. — Позавчера она отчитывала меня за то, как я режу капусту. К врачу она ходит раз в году на осмотр и потом полгода ворчит, что зря потратила время.