обращаясь в пустоту, просил помочь ему перейти дорогу. Папа плохо видел. И кроме того, ...
обращаясь в пустоту, просил помочь ему перейти дорогу. Папа плохо видел. И кроме того, был подшофе. Ей было неловко подойти к нему... А Елизавета Морицевна, перестав улыбаться, перестала и плакать. А поводы для слёз были. Ещё в Париже Куприн стал внезапно забывать слова: «Недавно забыл слово «лебедь» в басне Крылова, - жаловался ей. - А ведь лебедь не вздор, а чудесная птица». Не плакала, когда у него нашли рак, когда везла его в СССР, а он уже не понимал, куда они едут. Не улыбнулась ни разу, когда в Москве на Белорусском под фотовспышки к нему кинулся Фадеев, еще недавно кричавший про Куприна, что он «не наш». «Дорогой Александр Иванович! - прямо на перроне начал митинг Фадеев. - Поздравляю вас с возвращением на родину!» Куприн, пишут, глянул на него и с каменным лицом отчётливо произнёс: «А вы кто такой?..» Так и осталось неясным: Куприн и впрямь не узнал Фадеева или издевался над соловьем режима? Кстати, Фадеев, может, единственный из встречавших Куприна на вокзале знал предысторию возвращения писателя на родину. Знал, что посол СССР во Франции чуть ли не за год до отъезда Куприна был у Сталина и доложил ему: Куприн «едва ли способен написать что-нибудь (они этого больше всего и боялись!), но с точки зрения политической возвращение его представляет для нас кое-какой интерес». Сталин кивнул: «Куприна впустить на родину можно». Вождь знал, конечно, что Куприн в статьях называл Россию «вонючей ночлежкой, где играют на человеческую жизнь мечеными картами - убийцы, воры и сутенеры». Знал, что революцию писатель окрестил «омерзительной кровавой кашей, мраком, насилием, стыдом». Но вождь знал и подлую натуру человеческую... «С чувством огромной радости я вернулся на родину»... «Я готов был идти в Москву по шпалам»... «Это чудо, что я снова в своей, ставшей сказочной, стране»... Такими признаниями Куприна запестрели советские газеты. И всё, до запятой, было придумано журналистским сбродом. Так что спектакль по имени «Возвращение» удался на славу! На родине Куприн, уже слепой совсем, узнал только Мусю, первую жену. Теперь она была «товарищем Иорданской». Её новый муж, когда-то сотрудник журнала «Мир Божий», стал видным большевиком, бывал в Кремле, назначался послом СССР в Италии. Её Куприн не увидел - услышал. «Кто это?» - спросил Куприн, сидевший в глубине комнаты. «Это Муся пришла». «Это я, Сашенька», - кинулась к нему Муся... «Маша? - спросил Куприн изменившимся голосом. - Подойди ближе. Ты где-то далеко, я тебя не вижу»... Умирал Куприн на руках у Лизы в Ленинграде. «Сашеньке плохо, - телеграфировала Лиза в Москву Иорданской. - Немедленно выезжай!..» Когда-то в молодости фаталист Куприн сказал, что, умирая, хотел бы, чтобы любящая рука держала его руку до самого конца. Лиза и держала, пока рука не превратилась в лёд. «Не оставляй меня, - шептал он в полузабытьи. - Люблю смотреть на тебя... Мне страшно...» Это были последние слова его... Говорят, когда умирает один из лебедей, второй, поднимается высоко-высоко в небо и, сложив крылья, камнем устремляется к земле, чтобы разбиться. В Ленинграде зимой 1942 года эта земля из окна остывшего дома, с подоконника которого Лиза бросится вниз, была для неё как никогда ослепительна от нетронутого жизнью блокадного снега. Почти так же же ослепительна, как белые цветы на могиле писателя.