Предыдущая часть
Предыдущая часть Через несколько дней, 19 марта 1907 года, Лиза и Куприн выехали за границу. Она везла его в Гельсингфорс лечиться - это было единственным её условием. Нет, Куприн не стал другим, но Лиза с ним улыбалась. Улыбалась, когда он разыгрывал юную няню их дочери, предлагая ей в женихи Шаляпина, а дура-девица, набычившись, твердила упорно, что дядька бритый, а она-де хочет «с усами»... Улыбалась, когда в казино, в Монте-Карло, выиграв несколько пригоршней золотых, он, прячась за портьерой, бросал на аллею парка, монеты и наблюдал, как богатые обитатели гостиницы воровато поднимают их, «скаля клыки»... И не просто улыбалась - хохотала, узнав, как дурачил он солидных людей, устраивая «астрально-спиритический сеанс», и как приятель его, изображавший явления духов, когда критик Аким Волынский, пожелал говорить с самим Лессингом, беспомощно твердил за «явившегося» Лессинга, одно известное ему по-немецки слово «унзер»... И уж, конечно, она не могла не улыбаться, видя, как он, сочиняя «Суламифь», выскакивал на двор и горстями глотал снег. «Суламифь» - сплошное объяснение в любви: «Верь мне, - писал в рассказе Куприн. - Тысячи раз может любить человек, но только один раз любит. Тьмы людей думают, что любят, но только двум из них посылает Бог любовь»... Он молодел с ней. Давно ли, живя с Машей, он, «король слова», вывел на столешнице своей, где расписывались именитые гости, броский афоризм: «Мужчина в браке подобен мухе, севшей на липкую бумагу; и сладко, и скучно, и улететь нельзя». Теперь же, в Одессе, он натурально летает. ...Когда после долгого перерыва зазвонили колокола, Куприн достал самодельный пиратский флаг и вывесил его в саду. Был аполитичен, хотя Горький хотел сделать из него «глашатая революции», и шутовской флаг вешал не для издевки над красными или белыми, а чтобы дать знак друзьям-соседям, что ждёт их, как всегда, на партию в преферанс. Это было в Гатчине, где Куприн купил «зелёный домик» специально в честь жены - на Елизаветинской улице. Его потом красные и арестуют, увезут из Гатчины на три дня, а ошалевшей от страха Лизе какой-то шутник на её звонок в трибунал рявкнет в трубку: «Куприн?! Расстрелян к чёртовой матери...» Не шутка другое - когда в Гатчину вступил Юденич, Куприну сказали, что у красных он был одним из первых «в числе кандидатов в заложники и для показательных расстрелов». В те дни он достал из-под ванной пистолет системы Мервинга и купил в лавке старьевщика поручичьи, без золота, погоны. Он добровольно надел их, чтобы сделать всего за сутки газету армии Юденича. Сделал, разумеется. А потом навсегда ушёл из «зелёного домика» с белыми, не заперев, оставив открытой дверь своего дома... «Видели ли вы, как лошадь подымают на пароход, на конце парового крана? Лишённая земли, она плывет в воздухе, бессильная, сразу потерявшая всю красоту, со сведёнными ногами, с опущенной тонкой головой... Это - я...» Можно долго рассказывать о жизни Куприна в Париже, а можно перечесть эти слова про лошадь, повисшую над землей, и всё понять. «Дела мои - бамбук», - писал другу из Парижа. В другом письме сообщил: «Денег у меня - ни кляпа» и добавил - «Вино здесь пахнет мокрой собакой». Про Лизу написал, что ей приходится «столько бегать, хлопотать и разрываться на части, что не хватило бы и лошадиной силы». Переговоры, долги, кухня, штопка чулок, заклады и выкупы, поиски квартир, лекарств, попытка открыть переплетную мастерскую, потом, после разорения, - книжного магазина, тоже лопнувшего... Нет, она не тащила - прикрывала окружающих, словно крыльями, защищала, ограждала их. Да, дочь Куприна (Ксения, Киса) стала манекенщицей, научилась «делать лицо», потом «вышла» в актрисы. «Дъявол в сердце», «Тайна желтой комнаты», «Духи дамы в чёрном», - так назывались её фильмы. За ней заезжали весёлые люди на дорогих машинах, а дома отключали газ и электричество за неуплату. Киса стала знаменитой, но однажды, ожидая авто с очередным любовником своим, увидела беспомощного, худенького, почти слепого отца, который,