- Какие вещи? - удивился я. - Ты ушла от Ключика в одном платьице.
- Какие вещи? - удивился я. - Ты ушла от Ключика в одном платьице. - А теперь у меня уже есть вещи. И продукты, - прибавила она, скрылась в плюшевых недрах квартиры и проворно вернулась с двумя свертками. - Прощай, Мак, не сердись на меня, - милым голосом сказала она Маку». История с Маком долго служила только поводом для шуток. Олеша опять был счастлив, опять они целовались на улицах, и он спрашивал своим высоким голосом: - Ты ведь мой, Дружок, мой?.. В 1921 году друзья решили переехать в Москву. Первым уехал Катаев. Устроившись, стал ждать остальных. Как-то раз в телефонной трубке Катаев услышал веселый голос Симы: - Алло, я тоже в Москве! - А где Юра? - Остался в Харькове. - Как?! - поразился Катаев. - Ты приехала одна? - Не совсем, - усмехнулась в трубку Суок. - Как это, не совсем? - А так! - счастливо отвечала она. - Жди нас. И она появилась, а с ней вместе, хромая, вошел в комнату человек без руки. - От-то, от-то рад, - сказал он Катаеву, странно заикаясь. И добавил, улыбаясь одной половиной лица: - Вы меня помните? Его помнил не только Катаев. Владимир Нарбут слыл демонической фигурой. Потомственный черниговский дворянин стал анархистом-эсером. Он был однажды приговорен к расстрелу, но его спасла красная конница. «Колченогий», как назвали его, был одним из крупнейших поэтов начала века. Весь тираж его сборника стихов «Аллилуйя» был сожжен по специальному указанию Святейшего синода за богохульство. Его собственной славе прибавляли блеска имена Ахматовой, Мандельштама и Гумилева, вместе с которыми он создал новое литературное течение - акмеизм. Когда заходил он, в комнате всем становилось не по себе. Публичные чтения Нарбута напоминали сеансы черной магии. Исчезало в этот момент причудливое его заикание. Вздрагивая и качаясь, он выкидывал строфы, будто кидая в небеса проклятия: «Песья звезда, миллиарды лет мед собирающая в свой улей». Многие считают, что с него написал Булгаков образ своего Воланда. Спрашивать у Суок, где Олеша и как он себя сейчас чувствует, было глупо. Посидев немного в гостях у Катаева, «молодые» пошли искать квартиру. Олеша появился через несколько дней. Подтянутый, спокойный, уверенный, но постаревший. Несколько последующих вечеров он простоял под окнами квартиры, где поселилась его Суок, глядя, как передвигаются тени на занавесках. Он окликнул ее однажды: - Дружок! Она подошла к окну, глянула вниз на него и опустила штору. «Я могу поручиться, что в этот миг она побледнела», — рассказывал потом Олеша Катаеву. Олеша решил вернуть ее во второй раз. Он сделал все, чтобы застать ее дома одну. Неизвестно, что он говорил ей, но в тот же вечер они вдвоем вернулись на квартиру к Катаеву. И снова будто и не было ничего. Олеша, глядя в ее голубые глаза, спрашивал и спрашивал, улыбаясь: - Ты ведь мой, Дружок, мой?.. Она смеялась, целовала его и гладила волосы, щебетала о том, как соскучилась... Обрадованный Катаев ходил кругами по комнате, ставил чайник за чайником, потчуя влюбленных. Поздним вечером кто-то постучал в окно. Стук был такой, будто стучалась сама смерть. В окне маячила верхняя часть фигуры Колченогого, его профиль живого мертвеца. - Надо выйти к нему, - хрипло сказал Олеша. Никто ему не ответил. Как хозяин дома, во двор вышел Катаев. Нарбут тяжело посмотрел на него и, перемежая слова своим вечным «отто», попросил передать Серафиме Густавовне, что если она сейчас же не уйдет от Юрия Карловича, то он застрелится здесь же, у них во дворе. И она ушла. На этот раз навсегда. На столе осталась только ее одна перчатка. Жизнь опять потеряла для Олеши смысл. Но уже через год Юрий Олеша женился на средней из сестер Суок — Ольге. Именно ей посвящена его знаменитая сказка «Три толстяка». Но для всех знавших Симу Суок было очевидным: это она — циркачка Суок и кукла наследника Тутти. Это не было тайной и для Ольги. Сам Олеша говорил ей: «Вы две половинки моей души».