- Чего ты хочешь? - спросила лягушка. - Я исполню любое твое желание, спаситель.
- Чего ты хочешь? - спросила лягушка. - Я исполню любое твое желание, спаситель. "Спаситель!" Я так устал, вымотался, был так расстроен, выбит из колеи, что мне не пришло ничего лучшего в голову, как ляпнуть: "Десять рублей!" - Хорошо, - лягушка спрыгнула с ладони и поскакала к пруду. - Твоя воля будет исполнена! Я все еще не мог восстановить дыхание. В десять рублей я, конечно, не верил. Это был домысел воспаленного мозга или пустого желудка. Или того и другого. Окончательно озябнув, я поплелся в сторону дома. Дом, милый дом. Пусть выстуженный, убогий. Завалиться в постель и забыться сном. При мысли, что до дома еще полтора часа пути, подкашивались ноги. И вдруг! О, чудо! Я сплю? Потерев глаза, воровато огляделся вокруг. На земле лежала купюра в десять рублей. Не может быть! Осмотревшись, я убедился, что никто за мной не наблюдает, цапнул банкноту и поспешил уйти прочь: "Вдруг хозяин хватится?" Душа воспарила, ноги несли вперед, как паруса корабль. Откуда только силы взялись? Я заскочил в омнибус, доехал до своей остановки. По дороге зашел в трактир. Отобедал борщом с пампушками, запил настоящим чаем из самовара. Сунул за щёку кусочек сахара и долго перекатывал во рту. От запахов и тепла я разомлел - сытая дрёма навалилась на плечи. Невзгоды отошли прочь. Из трактира пошел к сапожнику, отдал сапоги в починку. Покуда ждал, задремал, а затем и вовсе уснул. Мне снился яблоневый сад в белой пене цветов. Я сам - на веранде, попыхивающий пенковой трубкой, одетый в бархатный пиджак кофейного цвета и высокие сапоги. Жизнь устоялась: лениво текли дни, имение приносило доход, наезжали с визитами соседи, я потчевал их чаем и философскими беседами. Подспудно рассматривал молоденьких девиц. Те, что на выданье - очаровательно краснели и смущались. - Готово, барин-с, - гаркнул сапожник, протягивая мои латаные-перелатаные обутки. - Спасибо, - буркнул я в ответ, и расплатился. Сон испарился. Исчез, как утренний туман под солнечными лучами. "Почему? Ну, почему я так продешевил? - Оставшуюся дорогу корил я себя. - Болван. Идиот. Простофиля. Десять рублей! Нет, десять рублей! Разве это деньги? Ну, скажи тысячу, две, десять". Можно было оставить медицину, купить небольшое поместье. Я блаженно зажмурился. Приволье, сытость, безделье. Ах, что еще надо? Дома я, не раздеваясь, завалился на кровать, уставился в угол. Все опостылело. Не радовали даже новенькие калоши на "сытых" сапогах. "Зачем я только спас эту лягушку? - со злостью думал я. - Только жизнь людям портить. Вот и делай после этого добро". Завтра упаду профессору в ноги, буду молить о прощении. Я широко зевнул, глаза закрывались. Мне снился яблоневый сад в белой пене цветов. Я сам - на веранде, попыхивающий пенковой трубкой, одетый в бархатный пиджак кофейного цвета и высокие сапоги. Жизнь устоялась: лениво текли дни, имение приносило доход, наезжали с визитами соседи, я потчевал их чаем и философскими беседами. Подспудно рассматривал молоденьких девиц. Те, что на выданье - очаровательно краснели и смущались. В жестяной таз падали капли. На улице шел дождь.