Мои единственные сапоги отбились от рук, вернее, от ног. Случилось невероятное, непости...
Мои единственные сапоги отбились от рук, вернее, от ног. Случилось невероятное, непостижимое, невообразимое. В общем, сапоги просили есть. - И не стыдно? - воззвал я к их совести, - у меня самого сутки маковой росинки во рту не было. Сапоги, понятное дело, молчали. Виновато взирали на меня из угла, скалились ощерившимися пастями. Услышав о пище, пустой желудок напомнил о себе недовольным ворчанием. Хотя бы чайку попить... но для этого надо спуститься на кухню. А это никак нельзя. Там может быть хозяйка - я задолжал ей квартплату. - Ну, ничего, сам чаю не попью, зато вас вдоволь напою, - мстительно сказал я, обращаясь к притаившимся сапогам. Шел дождь. Чтобы это понять, даже в окно не нужно смотреть. Да и нет у меня окна - я снимаю чердак. Хозяйка его, правда, зовет на аглицкий манер - мансардным помещением. И потому, видать, дерет с меня втридорога... Окна у меня нет, зато есть жестяной таз. Во время дождя в него падают капли из прохудившейся крыши. Очень удобно: по звуку я наловчился определять, сильный ли идет дождь. Сейчас капли стучали медленно, но регулярно, и значит на улице - противная морось. Ежась от холода, я поднялся с кровати, натянул висевшие мешком брюки. Застегнул ремень. "Если так пойдет и дальше, придется колоть еще одну дырочку". До начала занятий оставался час. Профессор не любил, когда студенты опаздывают, а потому нужно было спешить. Я побрызгал в лицо воды из рукомойника, со вздохом обул сапоги. Так и есть. Над городом повисла серая хмарь. Тучи рвались об острые края крыш. Я втянул голову в плечи, поглубже засунул руки в карманы и пошаркал по мокрой улице. Именно пошаркал, потому что сапоги не давали высоко поднимать ноги - подмётки норовили остаться на мостовой. С тоской я посмотрел на счастливцев, проехавших мимо в омнибусе, и быстрее зашаркал к институту. Первым занятием значилась анатомия у профессора Тишенского. Я подоспел вовремя. Профессор закрыл за собой дверь аудитории, оглядел присутствующих поверх пенсне. Откашлялся и торжественным голосом произнес: - Сегодня мы будем препарировать лягушку! - профессор любил громкие фразы. Студенты сгрудились вокруг стола, отличники вытянули шеи. Я с вожделением рассматривал новенькие калоши Румянцева: "Мне бы такие!" Говорят, сытое брюхо к ученью глухо, так вот, голодное - не менее глухо, а, может, даже и глуше. Я это знаю по опыту: когда желудок прилипает к ребрам, а ноги стынут от сырости - тут уж не до учения. Созерцая румянцевские калоши, под раскаты грома желудка, я благополучно прослушал все, что говорил профессор, всю вводную часть. В воздухе блеснул скальпель... Я невольно перевел взгляд на бедное создание, жить которому оставалось считанные мгновенья. Лягушка квакнула и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд поражал осмысленностью. В порыве лягушколюбия я сгреб жабу со стола и выбежал из обалдевшей аудитории. Я не столько бежал, сколько скользил по лабиринтам коридоров, отталкиваясь от паркета алчущими сапогами и прижимая к себе спасенное земноводное. "Зачем я это сделал? - вопрошал я. - Наказание - неминуемо!" От страха я даже зажмурился, чуть не миновав нужный поворот. Но возвращаться было поздно. Что сделано - то сделано. Я не сомневался, что профессор меня накажет по всей строгости. Лишит стипендии или ещё чего-нибудь. Когда у тебя в руках скальпель и власть, лишить бесправного студента чего-нибудь проще простого. От этой мысли меня бросило в жар, несмотря на собачий холод. - Ну, и что мне с тобой делать? - спросил я, убедившись, что преследователи (если они были) остались позади. - Отнеси меня домой, - попросила лягушка. Я тряхнул головой. "Чего только не померещится от голода". Однако я послушно понес лягушку, куда она просила. На пруд. За тридевять земель. Практически в тридесятое царство. Ног от холода я уже не чувствовал, как, впрочем, и рук. Одежда намокла, тянула вниз, перед глазами мелькали сдобные булочки. Но я шел. Когда показался пруд, я обессилено упал на ближайшую лавку. Сердце отбивало барабанную дробь, ноги тряслись.