Через пять минут появились две серые птички. Потом они стали синими. Прочитано.
Через пять минут появились две серые птички. Потом они стали синими. Прочитано. Мы замерли. Прошел час. Два. До самого рассвета горел огонек керосинки, бросая тени на осклизлые стены. Катя так ничего и не ответила. Ни слова. Ни вопроса. Ни звука. Только эта ледяная, оглушающая тишина с того конца сети. И в этой тишине я физически чувствовал, как за сотни верст от нас, в маленьком Галиче, рухнул потолок над головой молоденькой девчонки. Как она стоит посреди комнаты, глядя в темноту, пока в кроватке мерно дышит крохотная Вася, у которой от отца осталось только три минуты живой улыбки на экране чужого телефона. Это молчание выворачивало душу сильнее любых слез. Но мы знали: она не получила похоронку вслепую. Снегирь остался для нее живым. К марту от отделения осталась едва треть. А потом пришла очередь Бати. Танковый обстрел накрыл позицию на перекрестке. Разрыв лег прямо на бруствер. Бате раздробило кости таза и перебило обе ноги, распоров артерию. Кровь хлестала сквозь камуфляж густыми толчками, вытапливая в весенней грязи глубокие алые лужи. Мы затягивали жгуты, ломая ногти, вкалывали обезбол, но Батя таял на глазах. Губы посинели, щеки стали цвета мокрой штукатурки. Когда подползла эвакуационная броня, мы заталкивали его на носилках под диким пулеметным огнем. Он из последних сил вцепился скрюченными пальцами в куртку ротного: — Николаич... флешку... Вере Павловне... скажи, чтоб не плакала... — Заткнись, старшина! — с яростью, переходящей в крик, оборвал его Николаич, заталкивая носилки в десантное отделение. — Сам ей всё скажешь! Живи, скотина, приказ такой! Люк захлопнулся. Машина взревела и скрылась в дыму. А нас отрезало. Четыре дня мы сидели в бетонном подвале под непрерывным шквалом чужой артиллерии. Спали по очереди, привалившись к ледяным мешкам с песком, грызли сухие галеты, запивая талой водой. И каждую минуту я видел, как Николаич машинально трогает нагрудный карман под броней. Там лежало видео Бати. Я знал, что с такими ранами до тыловых госпиталей доезжает один из десяти. Я помнил, как Батя ночами тосковал по дому: — Вера Павловна у меня, Леха, святая женщина. Тридцать лет со мной, оболтусом, промаялась. Учительница, строгая, очки поправляет, когда сердится. А руки теплые... Она перед моим уходом пирогов с яблоками напекла, плачет тихонько в уголках, а сама шепчет: «Я тебя дождусь, Миша. Ты только дыши там». Как я ее оставлю? Я был уверен, что Батя не дотянул. Что артерия взяла свое на ухабах фронтовых дорог. Нас сменили на пятые сутки. Черных от копоти, шатающихся от усталости, нас вывезли в глубокий тыл — в село за тридцать километров от передовой, где в палисадниках уже зеленела первая трава, а в чистом мартовском небе пели жаворонки. Мы выгрузились у разбитого здания сельсовета. Николаич сел на деревянную лавку, стянул шлем и достал из кармана телефон. Включил мобильные данные. Сеть прорвало: посыпались десятки сообщений, звонков, новостей. Майор медленно расстегнул нагрудный карман, вытащил черную флешку и положил на колено. Лицо его было серым, челюсти сжаты до белизны. Он собирался открыть чат с Верой Павловной. И в эту секунду телефон в его руке коротко вибрировал. Новое сообщение в мессенджере. От контакта: «Батя». У меня застряло дыхание в горле.