— Гляди, Леха, — шептал он, и пальцы его бережно гладили экран. — Это Катька мне присла...
— Гляди, Леха, — шептал он, и пальцы его бережно гладили экран. — Это Катька мне прислала перед самым выездом. Васька сидит в манеже, губы надула, держит мою пуговицу от форменки. Катька пишет: «Всё ищет тебя по углам». А я, Лех, дом не достроил. Веранду застеклить надо, чтоб ветром не задувало, да колодец углубить... Вот кончится эта каша, вернусь — заживем. Ваську на шею посажу и на ярмарку пойдем... Он помолчал тогда, спрятал телефон и посмотрел на ротного: — Николаич. Если меня положит... Не хочу, чтоб Катька меня в цинке помнила. Или чтоб Васька выросла и только фотокарточку на памятнике видела. Давайте снимем. Не на смерть — на жизнь. Чтоб помнили такими: живыми, веселыми. Напутствие оставим: мол, живите дальше, не сушите слезами подушки. Уговор был жесткий: не хоронить себя. Не выть, не пускать сопли. Улыбаться. Говорить так, будто ты просто задерживаешься на смене и скоро будешь дома. Мы писались по одному. Уходили в дальний капонир, натягивали на голову плащ-палатку, чтобы свет экрана не выдал позицию ночным дронам. Снегирь перед записью долго тер рукавом лицо, пытаясь счистить копоть. Поправил шапку, включил фронталку. В темноте под брезентом его лицо казалось совсем юным, почти школьным. Он широко, во весь рот улыбнулся: — Катюня, Василиска, привет вам из лесов! Если Николаич переслал вам эту запись — значит, отвоевался ваш папка. Отбегался. Но ты, Катька, не вздумай выть, слышишь меня? Ты у меня сильная, я знаю. Василисе расскажи, когда подрастет, что батя ее очень любил. На руках качал, колыбельные пел, хоть и без голоса... И платье то ситцевое, желтое, не прячь. Помнишь, на покосе? Носи его. Выходи замуж потом, Кать. Найди нормального мужика, чтоб любил вас обеих. Я сверху буду приглядывать, дам ему подзатыльника, ежели вдруг чего. Жизнь не кончается, слышишь? Живи за двоих. Я с вами буду... Всегда с вами, только там. Он подмигнул в темную дырочку камеры и резко нажал на стоп. Вылез из-под плащ-палатки, тяжело сглотнул и молча протянул телефон ротному. Николаич так же молча воткнул флешку через переходник, скопировал файл и спрятал ее обратно под броню, в нагрудный карман. Потом записывался Батя — наш старшина, мужик кряжистый, основательный. Наказывал жене, Вере Павловне, вовремя проверять тягу в печи, продать старый мотоблок и беречь сердце. Потом записался я. Тридцать два гигабайта жизней, которые в любую секунду могли оборваться. Снегирь погиб в конце ноября. Их группу накрыло кассетными снарядами на выходе из «зеленки». Осколок — крошечный, размером с фасолину — вошел точно под срез каски, в основание шеи. Мы вытащили его. Он умер у меня на руках за две минуты: хрипел, захлебываясь кровью, пальцы судорожно комкали мой бронежилет, а в серых глазах застыло бесконечное, детское удивление перед тем, как они окончательно остекленели, отразив в себе сырое, затянутое пеленой небо. Ночью, когда мы откатились в тыловой район, Николаич сел у керосинки в сыром подвале. Достал из нагрудного кармана флешку. Пальцы командира, привыкшие к спусковому крючку и рукояти пистолета, мелко подрагивали, когда он вставлял ее в планшет. Файл: snegir_dlya_semi.mp4. Ротный нашел номер Кати. Нажал «Отправить». Связь на окраине села была еле живая. Полоска загрузки дергалась, замирала, ползла по миллиметру. Мы с Николаичем сидели плечом к плечу и не сводили глаз с экрана. Кружок замкнулся. Ушло.