ВОСКРЕСНАЯ ИСТОРИЯ.
ВОСКРЕСНАЯ ИСТОРИЯ. Нет беды страшнее, чем защищать ученых. В суде они беспомощны как трансгендеры перед деревенским туалетом. Каждое произнесенное ими слово снимает все сомнения о форме вины и её объеме. А когда они невиновны, начинают предполагать, что приговор должен быть обязательно оправдательный. Хотя какая-то логика в этом есть. Я говорил Игорю Петровичу… Уже пообщавшись с ним тесно и ясно осознавая главную угрозу, говорил: «Я вас умоляю. Не возникайте. Чем оглушительнее вы будете молчать, тем тише прозвучит ваш приговор». Игорь Петрович решительно пообещал мне не мешать. И на первом же судебном заседании после слов судьи «прошу садиться» он устремил сухую профессорскую длань к двуглавому орлу и, игнорируя появившиеся у меня признаки инфаркта, выдал: Ваш долг: спасать от бед невинных, Несчастным подавать покров, От сильных защищать бессильных, Исторгнуть бедных из оков! «Теперь всё будет в порядке», - думаю, именно это было у него в голове, когда он садился. Все поняли: заседаний будет не два. В обращенном ко мне взгляде судьи ясно читались два вопроса. Первый - процессуальный: поддерживаю ли я данную позицию? Второй - женский: не я ли вооружил подсудимого этой забавной лирикой? - Это сочинил первый министр юстиции Державин, - сообщил телепат Игорь Петрович из клетки. - И вообще, товарищ судья, я хотел бы выразить протест. Вот, значит, смотрите сюда… Судья погрустнела. Прошло два месяца. Первый раз в жизни я бился в судебном заседании не с государственным обвинителем, а с подсудимым. Игорь Петрович выстраивал против меня многоярусную защиту, я переходил с уровня на уровень. Он приводил доводы, я их опровергал. Подсудимый цитировал в процессе Шопенгауэра и Ницше. Он сколотил из этих подонков банду, и она угрожала моей репутации. Игорь Петрович считал, что помогает своему адвокату. В своем непреоборимом желании уберечь профессора от уголовной ответственности я выглядел настолько убедительно, что убедительнее меня был только Игорь Петрович в своём желании себя посадить. Прокурор мудро молчал. Ему просто нечего было сказать после Игоря Петровича. А вся возня вот, значит, из-за чего случилась… Стукнул Игорь Петрович на конференции философов оппонента по голове. И не чем-то мягким, вроде ладошки, и - не любя, в смысле - шутя. А бюстом Вольтера и с целью вбить идеи вольтерьянства в голову своему оппоненту как можно глубже. Бюст на столе президиума идентифицировал масштаб конференции - не менее килограмма. Такие вещи нельзя держать на столе, когда у профессуры нет единого мнения. Кто-то восхищенно шепнул в президиуме секретарю, мол, одно удовольствие Петровича слушать. Кто теперь скажет, что именно услышал Игорь Петрович. Грохот, с которым сошлись два чугунных лба, ходил эхом под сводами аудитории до приезда полиции. Прошел еще месяц. В трех кряду судебных заседаниях подсудимый профессор-философ допрашивал эксперта-философа. Тому и другому хорошо за шестьдесят. Возраст, когда проще завести девушку, чем расстаться с убеждениями. Они произносили слова, о существовании которых я не догадывался. Они делали из них предложения и ими разговаривали. После каждой произнесенной фразы хотелось встать и перекреститься. В поведении секретаря судебного заседания стали распознаваться нотки психоза. Она требовала писать ей на бумажке если не вопросы, то хотя бы ответы. А философы всё говорили и говорили. Мир уже не мог оставаться прежним. У меня начались панические атаки. Один из конвоиров писал жене: «Мon cher, что у нас сегодня на десерт?». Поднявшись для возражения, прокурор неожиданно для себя употребил слово из словаря Брокгауза и Евфрона. То ли «модуляция», то ли «монизм». Не договорив, сел и затосковал. Ближе к прениям судья вдруг спросила Игоря Петровича: «Ну, и где сейчас автомобиль?». Её взгляд был шире вселенной, фосфорным светом пылали в нём планеты. На одной из них Игорь Петрович, вместо того чтобы бить коллегу Вольтером, угонял чью-то машину.