— Эх, Буров, ошибочка вышла. Вот куда ты торопишься, скажи мне на милость? У меня ты то...
— Эх, Буров, ошибочка вышла. Вот куда ты торопишься, скажи мне на милость? У меня ты токарь и слесарь знатный. И зэк приличный. А там, на воле, кто ты есть, Буров? Никто! Воля, воля! Там для тебя — есть неволя, Буров. Жена тебя бросила лет пять назад? Ты даже писем от детей не получаешь. Мать умерла от горя и позора, который сыночек родненький учинил. — Откуда, почему вы всё знаете про меня, Виктор Александрович? Я же простой зэк. — Работа такая, Буров, всё знать про вас. Думаешь, Евгений Степанович, я не человек уже, раз вами руковожу: разгильдяями, бандитами, грабителями, душегубами... — Спасибо, Виктор Александрович, можно идти? Но завтра, чур, отпустите? — чуть не порвал ухо шапки трясущимися от волнения руками Буров. — Вот вам драматургия! Настоящая трагедия! Не то, что ваше кино, — словно декламировал начальник. — Что с ним дальше будет? — посмотрел я в его глаза. — Завтра, ручаюсь, выпорхнет, как птица из клетки. Сядет в автобус, — показал он в окно, на остановку у ворот учреждения, — и помчится в места родные, в свой Торжок. Будет долго бродить по городу, напьётся, найдёт какую-нибудь трубу теплотрассы для ночёвки, отоспится, погуляет с размахом, насколько средства позволят. Потом какого-нибудь беднягу вечерком к стенке прижмёт, да так, чтобы на строгую статью набрать очков. И обратно «домой» — в колонию родную. Больше некуда идти. — Как-то бесчеловечно всё, беспросветно, — печально сказал я. — Так жизнь она такая. Не мы человека в заключении держим. Он сам себя заключает и решает — какая она, его воля... Александр Богданчиков