НЕКУДА ИДТИ
НЕКУДА ИДТИ © Куда только не забрасывает судьба киношников. Например, в колонию строгого режима. Самую что ни на есть строгую зону. «Ничего себе!» — скажете вы. Не хотели нас пускать, мурыжили долго, и вот мы с камерой и небольшой киногруппой во дворе спецучреждения. Было интересно, примерно — как очутиться внутри экзотического аквариума, среди его обитателей, где все с неподдельным любопытством рассматривают друг друга. На обед для нас даже булочек с пирожками напекли, как у мамы. — Понравилось у нас? — лукаво прищурясь спросил замполит, видя с каким вниманием я вникал в тонкости «современных исправительных технологий». — Да, здорово тут, — выпалил я. И осёкся. — Милости просим, как в кино говорят, — рассмеялся замполит. — Лучше вы к нам, — вспомнил я продолжение знаменитого диалога. В разных сценах у нас, помимо актёров, снимались заключённые и «не простые», как я понял. Они были весьма интеллигентны и нарочито участливы. В их поведении чувствовалась некая, странная для сути места, свобода. Так или иначе, первый съёмочный день прошёл без единой запинки. А в середине следующего у нас сломалась камера. Пока инженеры пару часов колдовали над ней, начальник колонии Виктор Александрович показал мне «автоматизированный пункт», новый корпус и клубную сцену. — У нас здесь такие маэстры чалятся. Даже драматург целый имеется и режиссёр! Каждый оступиться может. Поначалу никак привыкнуть не могут, страдают. А потом привыкают, как к дому родному. И на воле тоскуют. Даже письма, не поверите, пишут. Мне, например. Не пионерский лагерь, конечно, но... Воспоминания добрые, в основе своей. Всё плохое забывается, как говорится. У нас тут, кстати, зона неплохая, на самом деле. Паритет. — А что это? — поинтересовался я. — Не мне говорить. Не положено по статусу, но другие скажут, что у нас, так сказать, «комфортно». — Мне тут рассказывали, что на северах где-то зона одна есть, так там пахан на личных «Жигулях» по ней ездит. Может такое быть? — попытался я подтвердить байку, рассказанную светиками по дороге в колонию. — У нас нет. Мы стояли на верхнем этаже здания в виде башни, откуда можно было обозревать всю территорию «строгой» зоны. — Товарищ майор, к вам третий раз просится заключённый Буров, — доложил молодой парнишка в лейтенантской шинели. — Буров? — Так точно. — Как на иголках человек сидит, — сказал он мне про зэка Бурова. — Сейчас увидите. Тот ещё супчик. Нигде мужику не сидится. Ни здесь, ни дома. — Разрешите обратиться, гражданин начальник, заключённый Буров Евгений Степанович прибыл по вашему вызову. Человек лет сорока в новом ватнике, живыми, будто немного пьяными глазами смотрел на нас с неким щенячьим восторгом. — Кто тебя вызывал, Буров? Почему ты по зоне шляешься, словно вольнонаёмный? Как это понимать? — Гражданин начальник, я это... Я всё. Освободился сегодня. — Как освободился? — Просто документы канцелярия не выдаёт, а я это... Закончился мой срок. Разберитесь, пожалуйста. — Буров, ты вроде с образованием у нас. Я тебе ещё неделю назад растолковывал. Сегодня у нас 24-е декабря? — Двадцать четвертое! — радостно подтвердил Буров. — А завтра какое у тебя декабря, Буров? — Так двадцать пятое, Виктор Александрович. — Ну... Вот завтра и выходи на волю, на здоровье. — Как же так? — обиженно заверещал Буров. — Срок закончился, а мне ещё целый день сидеть? — Господи, за восемь лет не вычил свой срок! По двадцать четвёртое — вклю-чи-тель-но! Это твой крайний день в колонии. Поздравляю! Никто тебя не выпустит досрочно, пойми. Никто не возьмёт на себя такого права. — Гражданин начальник, Виктор Александрович, да я же с ребятами простился уже, «выписали» меня по всем законам и правилам. Да мне даже спать негде. Целую ночь где чалиться? И матрас я сдал, и бельё.