Ключ (4)
Ключ (4) Начало Предыдущая часть Я ожидал почувствовать под подушечками пальцев холодное, твердое стекло. Но рука провалилась внутрь. Стекло оказалось мягким, упругим. Мои пальцы увязли в нем, как в густом, теплом киселе. Эта субстанция внутри пульсировала, она была склизкой и затягивала. — Что происходит? — заорал я, пытаясь дернуть руку назад. Но кто-то там, в Зазеркалье, схватил меня за запястье. Хватка была железной и ледяной. Этот кто-то тянул. От неожиданности я не смог даже пискнуть. Мышцы отказались слушать. Меня дернуло так, что ноги оторвались от каменного пола. Я влетел в зеркало головой вперед, не почувствовав удара. Рухнул на колени на сухую, пахнущую прелой листвой землю. Воздух здесь был густым, тяжелым. Прямо передо мной стояла старуха. Первой мыслью, дикой и совершенно неуместной, было: «Настоящая Баба-Яга». Лицо у нее было темным, как печеная картошка, и сплошь состояло из глубоких, переплетающихся морщин. Нос — длинный, крючковатый, с огромной бородавкой, из которой торчал пучок жестких черных волос. Во рту не хватало половины зубов, а те, что остались, были желтыми и острыми, как у грызуна. Но глаза... Глаза были молодыми, яркими, цвета болотной тины, и смотрели они на меня с каким-то безумным, торжествующим весельем. На миг у меня мелькнула мысль, что я их где-то видел. "Глупость!" - осадил я себя тут же. — Дождалась, наконец-то! — воскликнула старуха радостным, почти девичьим голосом, и этот контраст между скрипучей внешностью и звонким голосом пробрал меня до самых костей. — Думала, не решишься, касатик. Она дернула меня на себя, ставя на ноги. Пальцы ее второй, свободной руки легли мне на плечо. «Сейчас она меня в баньке попарит, — мелькнула в голове совершенно шальная, паническая мысль, пока старуха вела меня к темнеющей неподалеку избе. — Веничком березовым отхлещет, а потом в печку засунет. Схарчит за милую душу». Я открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый писк. Старуха обернулась, оскалилась в улыбке и погрозила мне тем самым узловатым пальцем: — Не голоси, милок. Голос твой мне еще пригодится. Избушка оказалась тесной, но на удивление чистой и уютной. После сырого подвала, здесь было почти по-домашнему тепло. Потолок был низким, я едва не задевал его макушкой. Пол не земляной, как я ожидал, а из плотно пригнанных, выскобленных добела досок. В углу, за огромной беленой печью, стояла аккуратно застеленная кровать с горой подушек. Вдоль стен, под самым потолком, на натянутых веревках висели пучки сухих трав. От них шел густой, кружащий голову аромат — горькая полынь, сладкая мята, зверобой и что-то еще, терпкое, древесное. Они шуршали от малейшего сквозняка, и этот тихий звук сливался с мерным тиканьем старых ходиков на стене. На широком подоконнике в глиняных горшках цвела какая-то невиданная, темно-фиолетовая герань. Никакой паутины, никакой грязи, никакой зловещей атрибутики — только идеальный, почти стерильный порядок, от которого становилось не по себе. Старуха, не выпуская моей руки, провела меня к массивному дубовому столу в центре комнаты. — В баньку пойдешь? — предложила Яга, хитро прищурив свой болотный глаз. — Поры откроем, веничком дубовым похлещу. Вся дурь городская выйдет. — Нет, спасибо, — резко отказался я, дергая плечом. От одной мысли, что она будет водить по моей спине мокрым веником, по коже побежали мурашки. — Я... я тороплюсь. Она хрипло рассмеялась, и смех ее был похож на треск сухого валежника. — Торопится он. Да и не ждет тебя никто больше, касатик. Ты теперь ту сторону перешагнул, назад просто так не ходят. Старуха ловко сдвинула в сторону домотканую скатерть. Достала ухватом чугунок из печи, от которого пошел густой, сытный пар. Поставила передо мной глубокую деревянную миску, наложила туда дымящейся каши и сунула в руки тяжелую расписную ложку. — Ешь, — приказала она, а сама загремела у печи чугунками поменьше. — С дороги поди проголодался.