Осколок
Осколок Утро вторника началось с того, что я проспал. Не критично, минут на двадцать, но этого хватило, чтобы неспешный утренний ритуал подъёма превратился в суетливый забег. Серёга, наверняка, будет ворчать. Сергей Валентинович - мой начальник. И друг. Работаем мы вместе уже пять лет. Сразу после окончания института он открыл свою контору и позвал меня. - Золотые горы сразу не обещаю, - честно признался он. - Но как только развернется и наберём клиентуру, на хлеб с маслом и даже икрой будет хватать. Так я стал дизайнером интерьеров. Мне нравилась моя работа — создавать уют для других. А вот собственная жизнь пока напоминала склад нераспакованных коробок. Дело в том, что две недели назад я, наконец-то, съехал со съемной однушки и купил свою первую квартиру. Двушка в старом доме с высоченными потолками и гулким эхом в пустых комнатах. Обставлял ее я так же, как делал проекты для клиентов: медленно, с маниакальным вниманием к деталям. Только если для заказчиков я заказывал все новое и глянцевое, то для себя тащил с барахолок и развалов настоящий хлам. Моя страсть — реставрация. Старые венские стулья со сломанными спинками, высоченные комоды, латунные ручки, покрытые зеленой патиной. Я возвращал им голос, и они платили мне за это тем, что делали новое жилье по-настоящему моим. Несмотря на поздний подъем, мне все же хватило времени на душ. Натянул джинсы, черную футболку, поверх — любимую джинсовку, потертую на локтях до белизны. Ключ в кармане, рюкзак с макбуком и скетчбуком на плечо. Вышел из подъезда в промозглую морось. Моя старушка, десятилетний темно-синий Volvo 240, ждала на привычном месте. Надежная и неповоротливая, но с крепким характером. Я открыл багажник, чтобы закинуть рюкзак. Там, среди домкрата, старой канистры омывайки и пары досок для будущих полок, лежали плотные куски упаковочного картона — я вез их в пункт переработки. Выезжая со двора, краем глаза зацепился за синий контейнер возле соседней помойки. Между мешками с пищевыми отходами и старой стиральной машиной стоял огромный, неправильной формы кусок зеркала, сантиметров семьдесят в самой широкой части. Я проехал мимо, но уже через десять метров ударил по тормозам. Включил аварийку, заставив сердито бибикнуть таксиста, и сдал назад. Вылезать под дождь не хотелось, но пришлось. Я обошел машину, открыл багажник. Зеркало притягивало. В его глубине не было моего отражения — только серое, сочащееся водой небо. Стекло было абсолютно, неестественно чистым. Ни единого развода, ни пылинки, ни мутного пятна от цементной крошки. Если бы не форма... В ней была пугающая геометрия. Слишком острая вершина внизу, словно наконечник стрелы, и два асимметричных крыла по бокам. На левой стороне шла какая-то надпись буквами, напоминавшими старославянский алфавит. Вечером разберемся. — Черт с тобой, — пробормотал я, беря в багажнике те самые картонные листы. Подошел к контейнеру. От стекла тянуло холодом, неестественным для этого влажного утра. Аккуратно подсунул картон под нижнюю, острую грань, поднял конструкцию и понес её к багажнику. Осколок оказался на удивление увесистым. Сдвинул рюкзак, освободил место у самой спинки сиденья. Опустил осколок на дно, снова воспользовавшись картоном как прокладкой. Когда я уже почти выпрямился, край стекла предательски поехал. Я инстинктивно выставил руку, чтобы поймать его. Ткань джинсовки приняла удар на себя. По предплечью, от запястья до локтя, полоснуло ледяным огнем. Я отдернул руку, зашипев сквозь зубы. На плотной ткани темнела длинная, идеально ровная прореха. Я задрал рукав. На коже не было ни капли крови, только мертвенно-белый, мгновенно набухающий рубец. Боль была странной — не острой, а тянущей. Я посмотрел на осколок, надежно устроившийся в багажнике. В его глубине, на долю секунды, мне почудилось движение. Будто серая муть расступилась, и оттуда, из зазеркалья, на меня посмотрела пара глаз. Не моих. Я захлопнул багажник. Дождь усилился, смывая с асфальта грязь.