«Богородице Дево, радуйся…»
«Богородице Дево, радуйся…» Это было под Курдюмовкой. Боец Алексей подошел к отцу Вячеславу после службы, когда вокруг на короткое время установилась редкая тишина. Он подошел неловко, будто сам не знал, с чего начать, и только тихо попросил: — Батюшка, выслушайте меня. Отец Вячеслав посмотрел на него внимательно, молча кивнул и отвел в сторону, к стоявшему неподалеку танку. Броня его была темна от копоти, тяжелый металл еще хранил в себе жар недавнего боя. Там, у этой молчаливой железной громады, Алексей и начал свой рассказ. Он был совсем молод. Мобилизованный. До войны не успел окончить высшее образование, да и к церковной жизни стоял далеко. О молитве знал мало, о вере рассуждать не умел, словами церковными не владел. Перед самым отъездом мать дала ему листок бумаги. На нем ее рукой была написана одна-единственная молитва: «Богородице Дево, радуйся…» Ничего другого она не могла ему дать в дорогу. Да и как защитить сына на войне… как утешить, как спасти... Только этот небольшой листок, сложенный в несколько раз, и слова, в которые она вложила материнское сердце. Сначала Алексей читал молитву просто потому, что мать велела. Читал без особого понимания, торопливо, иногда по нескольку раз на дню, среди шума, усталости и чужих голосов. Потом незаметно для самого себя выучил ее наизусть. Бумажка затерялась, а слова остались. Они вошли в память, в дыхание, в самую глубину души, куда прежде, кажется, не доходило ничего. Накануне разговора с батюшкой он был на штурме. Стояла весна. Земля оттаяла не до конца и превратилась в тяжелую вязкую слякоть. Под ногами смешались грунт, остатки льда, топливо, зола и черная жижа от горелого металла. В стороне дымилась подбитая техника. В другом месте еще тлело то, на что человеку страшно смотреть и о чем трудно говорить. Воздух был густ, горек и сладковат той страшной сладостью, какая бывает только там, где рядом стоят огонь, железо и смерть. Алексей вжался в небольшую ямку в земле. Это было почти не укрытие, а лишь углубление, куда он успел броситься, спасаясь от осколков. Вокруг рвалось, ревело, свистело. Земля дрожала. Над головой проносилось железо. Шевельнуться было страшно. Поднять голову было невозможно. Он лежал, вдавившись в мокрую холодную грязь, и ясно почувствовал ту минуту, когда человек уже не надеется на себя. Все, что еще недавно казалось силой, выучкой, волей, в такие мгновения отступает, словно его никогда и не было. И тогда он вспомнил слова, которые давно уже жили в нем сами собой: «Богородице Дево, радуйся…» Он стал повторять их тихо, одними губами. Потом еще и еще. Правая рука, прижатая к земле, медленно поползла по слякоти. Он хотел перекреститься, но не мог поднять ее как следует, только с усилием провел ею по груди, по плечу, снова вжал в мокрую землю и опять зашептал молитву. И вдруг среди этого смрада, копоти и гари повеяло свежестью. Такой свежестью, что он в первое мгновение даже не понял, что случилось. Казалось, откуда-то из совсем другого мира, далекого и чистого, дохнуло утренним воздухом. А вслед за тем он почувствовал запах цветов. Ясный, тонкий, удивительно чистый. Запах лаванды. Он потом сам не мог понять, как возможно было ощутить его там, в том аду, среди дыма, горелой земли и рвущегося железа. Но в ту минуту он знал только одно: этот запах был реальнее всего, что окружало его. Алексей осторожно поднял голову. Сквозь дым и огонь к нему шла Женщина. Она шла по раскисшей земле так же реально, как все вокруг. Светлая, чистая, в яркой одежде, окутанная легкой дымчатой пеленой. Она шла среди разрывов и грохота. Над нею проносились вражеские дроны. Под ногами была та же грязь. Она ступала по ней осторожно, порой как будто оступаясь, и от этой простой земной правды ее явление становилось еще более непостижимым. Подойдя ближе, Она подняла правую руку и стала показывать ему, чтобы он немедленно уходил с этого места.